Крики затихают.

Кто-то упирается ногой мне между лопаток и вдавливает обратно в грязь. Всхлип отчаяния вырывается из груди, когда я падаю. Давление не ослабевает, удерживая меня на месте. «Центурион Брут, отправьте отряды к домам каждого из членов совета. Убейте всех, кого найдете, и сожгите их дома дотла».

«Dominus, у них есть каменный пес», — раздается другой голос. Мне удается повернуть голову и уставиться на Авла, который выходит из тени. Мой бывший одноклассник носит повязку на глазу и смотрит на меня с неприкрытой ненавистью. Я не могу говорить; я слишком ошеломлен его вторым предательством.

«Mythus?» — Аттикус почти впечатлен нашим богатством. «Возьмите с собой кувалды», — инструктирует он ждущих офицеров.

«Dominus», — рычит Брут, после чего разворачивается и лает команды своим преторианцам. Шаги в унисон грохочут по булыжнику: бойцы Железного Легиона приходят в движение.

«Ты жди здесь», — говорит он, глядя на Авла. «Твоя верность империи будет вознаграждена». Аттикус снова переключает внимание на меня. Я все еще прижат к земле, поэтому он опускается пониже, зависая над моей головой.

«Пожалуйста…»

«Имя Кастор Каст будет вычеркнуто из Ценза. Ты больше не патриций империи, ты — преступник. Настоящим ты приговариваешься к службе за свои преступления». Он на мгновение замолкает, разглядывая меня, как насекомое. «После сегодняшней ночи у тебя возникнет искушение подумать, что я больше ничего не смогу сделать, чтобы причинить тебе боль, парень, но ты жестоко ошибаешься. Ты никому об этом не расскажешь. Или я вернусь сюда со своим Легионом и сравняю этот захолустный никчемный городишко с землей. Я убью каждого мужчину, женщину и ребенка, и я не стану торопиться. Я ясно выражаюсь?» Он ждет, пока я кивну. «Такова воля императрицы. Спи дальше, вор», — рычит Аттикус, и носок сандалии врезается мне в висок, после чего мир снова погружается в черноту.

Я прихожу в себя в задней части громыхающей телеги. Я лежу на полу ее плоского кузова. Стон вырывается из меня, когда я пытаюсь сесть. Голова раскалывается, грудь болит. Но страх и адреналин настолько обезболивают раны, что мне удается подняться.

Мы находимся в повозке для заключенных, сделанной из бронзовых прутьев, чтобы мое Железное Сердце не могло ими манипулировать. Сплавы не имеют Символа. Феликс склоняется надо мной, опираясь на прутья и глядя назад, пока повозка гремит по дороге. Еще дюжина парней из нашего класса забиты вместе с нами как селедки в бочке. Некоторые из них из Сегесты, как Клинтус, Руфус и Джаспер, но другие — никодемийцы, ставшие жертвами алчности Аттикуса.

Маркус сидит напротив меня, прижавшись спиной к дальней стороне клетки. На его лице застыло безразличие, но даже отсюда я вижу пляшущие языки пламени, отражающиеся в его глазах. Я знаю, что меня ждет, еще не успев обернуться.

Mons Olympus парит над нами — темный призрак, затмеваемый полной Луной. В его тени бушует сущий ад. Последний раз дом, построенный моим дедом, я вижу из глубины повозки для заключенных, когда его поглощает адское пламя.

Путешествие от Сегесты до Железного Города, известного как Агогия, занимает три недели. Нас, насильно завербованных из Сегесты, десять человек. Аттикус взял столько, сколько смог. Первую неделю мы проводим в медной повозке для заключенных, пока те из нас, кто был ранен, оправляются от повреждений. В телеге царит молчание; никому не хочется разговаривать. Тяжесть ужасов, свидетелем которых я стал, оседает в моей душе, и я знаю, что они останутся там навсегда.

Большую часть времени я провожу, прислонившись к прутьям решетки и глядя в никуда, пока мы катимся по пшеничным полям юга. Руфус и Джаспер бросают на меня гневные взгляды, когда думают, что я не смотрю. Каждый такой взгляд я ощущаю как удар ножом. Всякий раз, когда повозка подскакивает на мощеном камне, рана в груди взрывается острой болью, и я приветствую ее. Это единственное во мне, что не кажется онемевшим.

И я заслуживаю этих страданий.

В редкие моменты, когда мне удается уснуть, в кошмарах я слышу крики сестры. Отца и матери я не вижу вовсе, что в каком-то смысле опустошает еще сильнее. Их отсутствие уже сейчас наползает на мою жизнь, словно тень. Я больше никогда их не увижу — даже во снах.

На третью ночь один из никодемийцев пытается меня убить.

Меня спасает бессонница. Мальчишка — высокий, тощий, я помню его по церемонии, — крадется к месту, где я лежу в телеге. Он бесшумно тянется к моей шее, собираясь задушить. Если бы я спал, у него бы все получилось. Вместо этого я уклоняюсь от его рук, вздрогнув от прикосновения, и изо всей силы бью кулаком по его запястьям, пытаясь отбросить от себя. Он кричит от боли, и в следующий миг кто-то сбивает его с ног.

Маркус избивает его до полусмерти. К тому времени, как преторианцы являются проверить, из-за чего поднялся весь этот шум, тот уже без сознания. Поняв, что парень пытался меня прикончить, они уводят его. Один из них шутит, что того «переводят в Тринадцатый легион».

Тринадцатого легиона не существует. Больше мы его не видим.

Лишь один из парней соглашается со мной разговаривать. В тихие часы мы с Феликсом шепотом обсуждаем гибель, постигшую наш город. Какая ирония: соперник моего детства стал моим единственным другом во взрослой жизни. Меня окружают парни, которых я знал всю жизнь, но они относятся ко мне как к чужаку — даже Маркус, особенно Маркус. Я благодарен Феликсу за компанию. Если честно, думаю, именно его терпение не дает мне сойти с ума.

«Что это вообще было?» — шиплю я, раздраженный тупой болью в ранах, теснотой и собственным бессилием. Сцена Ритуала Сердца прокручивается в моей голове снова и снова, пока я одержимо размышляю о гибели, обрушившейся на наши семьи и город.

«Наверное, какой-то элитный electus», — ворчит мой друг. Он поддерживает мою одержимость, но сам уже отпустил ситуацию. Может, мечты плебеев строятся на менее прочном фундаменте, но я в это не верю. Подозреваю, он просто больше привык двигаться дальше, когда жизнь идет наперекосяк.

«Вроде Золотого?»

«Должно быть». Он переворачивается на спину и устремляет взгляд в ночное небо над нашей повозкой. «Он был закован в жидкий металл, словно в доспех. Ни один Серебряный на такое не способен. Остается только один ранг».

Скорее всего, он прав. Способности высшего эшелона остаются для меня загадкой. Медные могут взаимодействовать со своими Символами через прикосновение. Серебряные способны распространять эту волю и восприятие за пределы самих себя. Магистры говорили нам, что Золотые могут изменять мир вокруг себя, хотя сам я этого никогда не видел.

«Но зачем какому-то Золотому electus срывать Ритуал Сердца в нашем захолустье?» — спрашиваю я, чувствуя себя еще более запутавшимся теперь, когда мне хоть что-то известно. «Что в нас такого важного?»

«Ты слышал, что сказал Цензор…»

«Аттикус». Я скрежещу зубами, позволяя бушующему во мне гневу прорваться в голос. Друг удивленно поворачивается ко мне. «Называй его по имени», — настаиваю я.

«Это год засухи», — напоминает мне Феликс. «Возможно, какой-то соперник хочет сорвать поставки Сердец». Я мрачно обдумываю эту мысль.

«Кто?»

«У всех есть враги, даже у Императрицы». Феликс пожимает плечами. В его словах есть смысл. Но это объяснение меня не удовлетворяет. Мне кажется, здесь кроется какая-то другая причина, а эта — лишь часть мозаики. Но вопреки моей одержимости, из кузова тюремной телеги эту тайну нам не разгадать.

Спустя семь дней преторианцы выводят нас на Via Nordus — великую северную дорогу, которая тянется до самой окраины империи. Там они передают нас другой группе марширующих легионеров, которые сопровождают рекрутов. На их знамени вышита цифра VI, что отмечает их как Шестой легион. Элитные войска Императрицы слишком важны, чтобы тратить время на логистику доставки мальчишек, которых предстоит превратить в солдат.