Я замечаю маму и отца в одном из нижних рядов, рядом с мэром и его женой. Выражение лица отца ужесточается, когда он видит, насколько близко к началу я нахожусь. Я машу им рукой, но быстро отворачиваюсь. Их разочарование грозит раздавить меня.

Цензоры останавливаются в центре платформы, и Аттикус кивает на пустое пространство справа от себя. Как нам и было приказано, мы выстраиваемся в десять рядов по пять студентов. Предвкушение взлетает в моей груди, когда я занимаю свое место во главе второго ряда. Сейчас я практически вне себя от радости.

Наш новый Primus, угрюмый парень, бывший одним из тех никодемийцев, которых выпустили в Лабиринт передо мной, смотрит на толпу с почти враждебным выражением лица. Полагаю, большинство смотрящих на него лиц не в восторге от того, что на первой позиции оказался кто-то не из их родного города.

Один из Цензоров достает свиток и передает его Аттикусу, который разворачивает его и долгий миг вглядывается в кричащую толпу. Свиток окантован тусклым серым металлом реликвии. При виде этого предмета в его руках люди замолкают. Он выдерживает паузу еще мгновение, пока не убеждается, что проявлено должное уважение.

«Народ мой!» — произносит Аттикус, но говорит не он. Голос, срывающийся с его губ, — женский. Он богатый и сильный, но несет в себе тепло, подобное позднему летнему бризу. Трепет пронзает меня, когда я впервые в жизни слышу голос Императрицы Дианы.

«Я крайне довольна тем мастерством, которое ваши discipuli проявили на Сентенции», — продолжает она, используя своего Цензора как рупор. «Наша великая империя построена на фундаменте ее народа, и сегодня юноши и девушки Сегесты и Никодемии доказали, что они достойны причисления к своим предкам — Железным Лордам».

В толпе проносится довольный гул, приглушенный трепетом перед присутствием Императрицы, но все же заметный. Я и сам чувствую прилив гордости. Каким особенным я себя ощущаю, оказавшись среди тех, кто удостоился ее внимания!

«Народ мой, как уже сообщили вам мои Цензоры, этот год — засушливый. Ливни Кор не пролились так, как мы привыкли. Я знаю, что для многих из вас это стало тяжелой вестью. Это тяжелая весть для всех. Для каждого из вас, кто обретет мое благословение, — наше будущее. Это сила не только для вас самих, но и для всех нас. Вот чего вы не знаете, дорогие друзья с Юга. Наши враги на Севере и Востоке активизировались, проверяя на прочность Железные Легионы. Сенат санкционировал выделение дополнительного процента от нашего урожая на восстановление сил, утраченных в битвах, бушующих далеко отсюда».

На арене воцаряется мертвая тишина. Улыбка на моем лице начинает слегка сползать. Битвы на Севере и Востоке? Мы ничего об этом здесь не слышали; это происходило словно в другом мире. Я ничего не смыслю в политике или логистике. Это совсем не та праздничная речь, которую я ожидал услышать. Она звучит скорее как извинение.

«Наша империя стоит у края пропасти», — произносит голос Дианы после паузы. «Мы должны сделать все возможное, чтобы защитить наших детей, наших матерей и наш уклад жизни. С этой целью мои Цензоры были направлены к вам с пятью Сердцами Кор…» — Потрясенный рев проносится по арене, прерывая Императрицу. У окружающих меня студентов вырываются вздохи ужаса. Кто-то издает стон отчаяния. Возможно, это я.

Я оглушен, словно кто-то только что ударил меня по голове топором. Все расплывается перед глазами. Я не чувствую пальцев. Я качаюсь назад, делая шаг, но чьи-то руки хватают меня за красную тунику, не давая упасть.

Я прихожу в себя и вижу перед собой лицо Феликса. Высокий парень трясет меня за плечи, на его лице застыл ужас. И именно этот ужас в его глазах заставляет мой мозг принять то, о чем только что сообщила Императрица. Сердец всего пять. Сто участников всего на пять Сердец Кор. Я — Sextus, шестой.

Для меня Сердца нет.

Колени подкашиваются, и мне требуются все остатки самообладания, чтобы выпрямиться. Все трое моих друзей смотрят на меня из первого ряда. Те самые, кого я пропустил вперед себя. Я не смотрю на них. Не могу. Не потому, что я на них злюсь, а потому что знаю: если увижу в их глазах жалость, то сломаюсь.

Я заставляю свою спину выпрямиться, уподобляясь копью, и фокусирую взгляд на точке над толпой. Я — лишь лист, уносимый потоком собственных эмоций. Отчаяние и ярость ведут войну внутри меня, пока я пытаюсь не опозориться перед всем своим миром. Мой обзор сузился, и единственное, что я вижу, — это участок стены арены, в котором я пытаюсь прожечь взглядом дыру.

«Я знаю, это не то, к чему мы привыкли», — возобновляется голос Императрицы Дианы. В нем сквозит имперская печаль, которая кажется даже глубже моей собственной. Краями глаз я вижу, как мои друзья снова поворачиваются лицом к трибуне. «Но мы должны сделать все, что в наших силах, чтобы выстоять. Наша империя пережила гибель богов; она выдержит и это. Победителям — мое благословение. Тем, кому немного не хватило, — не отчаивайтесь: существует не один способ служить империи. Imperium Aeternum!»

Аттикус закрывает свиток-реликвию и оглядывает толпу. Отовсюду начинают доноситься яростные крики семей, чьи надежды только что были растоптаны. Неудивительно, что преторианцы снова здесь. Суровый Цензор оглядывает толпу, прежде чем скользнуть взглядом по нам. В его холодных глазах нет извинения — только мрачная решимость.

«Императрица вынесла свое решение», — его собственный голос гремит над стенами, усиленный мощью реликвии. «В своей щедрости она даровала пять Сердец этим студентам. Ритуал Сердца состоится завтра на рассвете». Он поворачивается к нам и говорит уже своим обычным голосом: «Идите». Затем кивает в сторону двери.

Primus ведет нас обратно тем же путем, каким мы пришли. Я благодарен за возможность просто идти следом за Валентиной. Мой разум сейчас не способен формировать мысли. Все, что я могу, — это спотыкаясь брести за человеком впереди и надеяться, что он ведет меня туда, где мне нужно быть.

Мы выходим через ту же дверь, и кто-то ведет нас по другому извилистому переходу внутри арены. Валентина то и дело оборачивается, чтобы посмотреть на меня, но я ее игнорирую. Мне нечего сказать, и я не хочу, чтобы что-то говорили мне.

Вся цель моей жизни заключалась в том, чтобы связать себя с Сердцем. Кем я стану теперь? Что я буду делать? Такое чувство, будто я умер, так и не успев родиться. Я оплакиваю самого себя, даже не получив шанса с собой познакомиться.

Мы выходим из арены на небольшую площадь, расположенную сбоку от гигантского круга. Я никогда раньше ее не видел, она скрыта за живой изгородью. Только когда студенты начинают выходить из шеренги, чтобы броситься к своим семьям, я понимаю, что нас отпускают.

Я поднимаю взгляд от земли и вижу своих родителей, которые ждут меня. На лицах обоих застыла болезненная мина, но я не могу не заметить едва уловимые признаки облегчения в позе отца. Его плечи расправлены, хмурые складки на лбу разгладились. Именно этого он и хотел. Медные жилы на его руках поблескивают в лучах Sol.

Впервые в жизни я немного ненавижу его. Пусть он и не имеет к этому никакого отношения, кажется, будто он лично отобрал у меня мою мечту. Медленно, словно налитыми свинцом ногами, я направляюсь к ним.

«Кастор!» — окликает меня сзади Валентина. Я не оборачиваюсь. Не могу вынести ее взгляда. Не сейчас. Мать заключает меня в объятия, и я утыкаюсь в ее плечо. Возможно, теперь я мужчина, но все, чего я хочу, — это снова быть мальчиком.

«Пойдем, сынок», — шепчет она мне на ухо. «Пойдем домой».

Я сижу на крыше, когда они приходят. Mons Olympus сияет ярким белым светом — Луна озаряет эту парящую гору. Я безотрывно созерцаю их уже последние два часа, с тех пор как сказал родителям, что иду спать. Каким бы мощным ни был лунный свет, сейчас он кажется слабее обычного. Как и звезды. Мир вокруг меня стал чуточку темнее.