Мой удар проходит мимо. Волка, что стоял позади, уже нет — он исчез, подобно ветру. Осознав ошибку, я поворачиваюсь обратно к первому. Спина ноет в ожидании удара его терзающих когтей. Но когда я оглядываюсь, он даже не двигается с места.

И снова мы с волком пристально смотрим друг на друга. Он склоняет голову набок, будто удивленный тем, что я не сбежал. Я делаю глубокий вдох и задерживаю воздух на секунду, пытаясь успокоить нервы. Закрываю глаза и медленно выдыхаю. Теперь я уже не так сильно боюсь его нападения.

Не думаю, что это именно такое испытание.

Мои глаза распахиваются, и я делаю шаг навстречу хищнику. Он не шевелится, лишь наблюдает за мной своими слишком разумными глазами. Шаг за кровавым шагом я сокращаю расстояние между нами. Моя правая ладонь разжимается, позволяя острому камню упасть на землю. Он мне не понадобится.

Я останавливаюсь прямо перед зверем и делаю еще один глубокий вдох, чтобы вернуть самообладание. Это самое жуткое, что я когда-либо делал в жизни. Встретить волка на открытой равнине — верная смерть. В детстве родители загоняли в дом всех слуг, стоило им услышать в полях обычный волчий вой. А эти Вознесенные звери гораздо опаснее своих сородичей.

И тем не менее я стою здесь, готовясь прикоснуться к нему. С такого близкого расстояния я вижу его зубы, которые больше моих пальцев; они могут разорвать меня на куски в мгновение ока. Я тяну время, позволяя страху овладеть мной. Каждая секунда, которую я провожу здесь, парализованный страхом, — это еще один удар по моим шансам заработать Кор.

Стыдясь своей трусости, я протягиваю правую руку. Она дрожит, но движется, и этим я горжусь. Зверь напрягается, замирая, словно испуганный пес. Я застываю, но не разрываю зрительный контакт, показывая ему, что совладал со своим страхом. Через несколько ударов сердца он успокаивается, и я подхожу ближе.

Моя рука ложится на жесткую, грубую шерсть его головы, и на мгновение он расслабляется, опуская заостренные уши. Я шумно выдыхаю воздух, который, сам того не замечая, задерживал в груди. Страх отступает, и я тихонько усмехаюсь, понимая, что правильно разгадал суть испытания.

«Хороший мальчик», — шепчу я ему.

Быстрее, чем мои глаза способны уловить, голова mythus дергается, и его пасть раскрывается. Я успеваю лишь заметить, что она заполнена серым туманом границы испытания, прежде чем она захлопывается на моем правом запястье.

Боль пронзает меня, когда острые, как бритва, зубы впиваются в мою нежную человеческую кожу. Я замахиваюсь левой рукой, чтобы ударить зверя по голове. Если он меня не отпустит, то оторвет мне руку целиком! Мир на секунду вспыхивает ослепительным светом, и я вынужден зажмуриться, крича от боли. Вспышка гаснет, а когда я открываю глаза, то обнаруживаю, что стою по другую сторону серого поля.

Я снова вскрикиваю и падаю на пол. Боль ушла, но ужас все еще держит меня в тисках. Судорожно хватая ртом воздух, я поднимаю правую руку для осмотра. Кисть на месте, плоть цела. Но сердце пропускает удар, когда я замечаю на коже ряд шрамов, в точности повторяющих форму укуса mythus lupus.

Ошеломленный, я сажусь и разглядываю их. Сон не был настоящим; он не должен оставлять после себя никаких следов. Ноги больше не болят — на них нет ни одного пореза. Однако шрамы от волчьего укуса отливают темно-фиолетовым цветом старой кожной травмы. Рана полностью затянулась, нет ни намека на болезненность или кровь. Я поворачиваю руку и вижу, что они огибают мое запястье подобно браслету. Я не понимаю, как устроены реликвии сна, но все, чему меня учили магистры, твердит: это невозможно.

Я ощущаю успокаивающую тяжесть в левой руке и опуская взгляд, вижу, что пальцы все еще сжимают один из острых серых камней того мира. Я прячу камень в карман — на случай, если позже мне понадобится оружие.

Затем, с новым чувством тревоги, встаю на ноги и смотрю на последнее поле, раскинувшееся передо мной. Оно мерцает туманным пурпурным светом, от которого у меня мурашки бегут по коже. Трудно отнести цвет к какой-то категории Символов. Цветов всего несколько, а вещей, с которыми их можно сопоставить, слишком много. Вода — синяя, но Воздух тоже в некотором роде синий, как и все, что заключено во Льду. Растения и урожай обычно зеленые, но так же зелены и Яды, и Гниль.

Фиолетовый цвет обычно ассоциируется с неосязаемым, например с Идеями и Снами. Уже три испытания подряд я находился во власти реликвий снов, имитировавших физические объекты, и при виде чего-то фиолетового меня охватывает ужас.

Понятия не имею, как подготовиться к этому последнему кошмару. Но у меня нет времени бояться. Страх лишит меня приза так же верно, как и сомнения. Скрепив сердце, я делаю шаг к полю.

«Надо было сразиться с Клинтусом», — ворчу я. Затем делаю еще один шаг, позволяя фиолетовому полю поглотить меня.

«Кастор, проснись! Ты пропустишь Сентенцию!» Голос матери вырывает меня из сновидений, словно горн легионов, призывающий войска к сбору. Я потрясенно ахаю и сажусь в постели, покрытый испариной.

Разум лихорадочно пытается вспомнить, где я нахожусь. Это моя комната, в которой я прожил всю свою жизнь. Меня зовут Кастор Каст, и я опаздываю. Я отбрасываю простыни в сторону и вскакиваю с кровати. Тревога бушует внутри, как огненный шторм. Я не могу пропустить Сентенцию! От этого зависит вся моя жизнь. Если я провалюсь, они убьют и сожрут меня…

Я останавливаюсь на полпути, когда эта последняя мысль проносится в моей голове. Откуда она взялась? Кто меня сожрет? Они, очевидно. В панике я пытаюсь вспомнить, кто такие «они», но все, к чему прихожу, — это ощущение безошибочного, явного ужаса. Я знаю без тени сомнения: моя жизнь поставлена на карту.

Стряхнув оцепенение, я продолжаю идти, оказываясь на кухне, где мать стоит ко мне спиной, положив руки на бедра. Она застыла, словно статуя, но это меня не пугает. А какой еще ей быть?

«Я проснулся!» — кричу я ей, и мой голос звенит от подступающего страха. «Не волнуйся, я не пропущу Сентенцию».

«Лучше бы тебе не пропускать», — отвечает она небрежно, не поворачиваясь и не снимая рук с бедер. «Твой отец будет крайне разочарован, если ты не пройдешь испытания Императрицы».

«Знаю, знаю», — уверяю я ее. «Я не разочарую его». Она все еще не поворачивается, и я начинаю чувствовать себя растением, которое слишком долго не видело Sol. Неужели она так сильно меня ненавидит?

«Пожалуйста, Mater», — умоляю я. «Неужели ты даже не взглянешь на меня перед тем, как я отправлюсь в путь? Мне нужно твое благословение».

«Бойся своих желаний», — напевно отвечает материнский голос. В нем слышатся игривые нотки, но они безумны. Этот голос звучит зловеще. Медленно голова моей неподвижной, как статуя, матери поворачивается. Ее шея изгибается, и я в недоумении и ужасе смотрю, как мертвое лицо поворачивается, чтобы уставиться на меня. Гниль поглотила большую часть ее плоти, а глаза стали молочно-белыми, без зрачков. Позади нее вспыхивает пламя, распространяясь по кухне и пожирая даже камень. Ее челюсть обвисает, но хлопает в такт словам.

«Теперь ты чувствуешь себя благословленным, сын мой?»

Крик чистого ужаса вырывается из меня, и я бросаюсь наутек. Мне нельзя опоздать на Сентенцию. Это какое-то пророчество — предупреждение о том, что случится, если я проиграю. Нельзя допустить, чтобы такая судьба постигла мою мать. Мир мелькает сменяющими друг друга сценами, пока я мчусь через дом и вниз по дороге, ведущей к арене.

Пока я бегу, за мной следует смех моей мертвой матери.

Я врываюсь через открытые ворота и вбегаю на арену, но она пуста. На трибунах нет скопившихся зрителей, нет сооружений, подготовленных для испытания. Здесь тихо, как в гробнице, и я понимаю, что опоздал. Сентенция окончена.

Не желая сдаваться, я шагаю на песок, надеясь найти кого-нибудь, кто испытает меня. Песок расширяется, превращаясь в пустыню, простирающуюся до самого горизонта. Ветер начинает поднимать песчинки, хлеща меня ими, но я упорствую. Не позволю им забрать и меня.