«Клянусь перед богами и землей защищать своих братьев на Сентенции», — нараспев произносит она, полосуя ладонь клинком. Красная кровь бьет струйкой, сливаясь с цветом нашей одежды. «Будьте моими свидетелями: Меркурий, Повелитель Сделок; Марс, Владыка Войны; и Фортуна, Богиня Удачи. Услышьте наши клятвы и почтите нашу верность. Мы добудем наши Сердца Кор вместе — или не получим их вовсе». Ее голубые глаза горят фанатичным блеском, когда она передает нож мне.

Смутная тревога охватывает меня, когда я подношу лезвие к собственной ладони. Боль пугает меня, но дело не только в ней. Клятвы — удел героев и глупых детей, способ подтолкнуть богов к действию. И мало того, что за нарушение клятвы грозит кара — ее исполнение может оказаться еще страшнее. Жрецы предостерегают нас от подобных вещей. Боги, может, и мертвы, но их кости лучше не тревожить. Когда я был мальчишкой, мать била меня по губам, если я ругался их именами.

Однажды, когда я наотрез отказался ее слушать, она выволокла нас с сестрой из дома и повела в поле, где мраморный семейный мавзолей притаился, словно миниатюрный храм. Часть Вечного Пламени — огня, зародившегося из могущественной реликвии, которая горит в великом Храме Юпитера со времени смерти бога, — хранится снаружи в жаровне. В живых не осталось проводников, способных вести наших мертвецов через реку Стикс в Аид, когда те переходят черту. Поэтому вместо этого мы жжем этот нескончаемый огонь как маяк, пытаясь осветить им путь домой.

Мы долго стояли снаружи. Помню, как меня пробрало ощущение чего-то огромного и непознаваемого. Я не хотел иметь с этим ничего общего. Под конец мать устала от моих колебаний и велела мне войти внутрь. Там похоронен только мой дед, но я не посмел потревожить его кости.

«Мертвые все еще здесь», — сказала она мне в тот день.

И все же, глядя в глаза Валентины, я не нахожу сил ответить ей «нет». Я — лишь щепка, подхваченная ее волнами, и единственный путь для меня — плыть за ней. Я выдерживаю ее взгляд, полосую собственную левую ладонь и слово в слово повторяю ее клятву перед друзьям.

Я сделаю все, чтобы заслужить свое Сердце Кор. Эта истина высечена на моих костях. Отец заставил меня на мгновение усомниться в этом желании. Но сейчас, стоя на грунтовой дороге в своей багряной форме, я точно знаю: когда настанет день Сентенции, меня устроит лишь один исход.

Я обрету связь.

Маркус колеблется еще меньше моего. Возможно, чувствует на себе давление из-за того, что я поддержал затею Валентины. А возможно, он просто не так сильно боится привлечь внимание богов. Но он произносит те же слова, и мы один за другим размазываем свою кровь по камню клятвы, который выбрала Вал. Когда все заканчивается, она зарывает его на обочине дороги прямо у заборного столба.

После того как клятва произнесена, наступает неловкое облегчение. Может быть, мы слышали слишком много историй. Я не чувствую никаких изменений от того, что дал votum. Мне казалось, должно быть какое-то покалывание или что-то в этом духе. Ну или тяжесть в груди, похожая на пару цепей. Но единственное, что по-прежнему горит у меня в сердце — это вновь разгоревшийся огонь, требующий, чтобы я заслужил свое Сердце.

Мы не задерживаемся надолго после того, как закопали камень. Думаю, каждый из нас втайне боится попасться на месте преступления — будто пара капель нашей крови может возопить из земли и осудить нас. Маркус уходит первым; ему дальше всех топать до поместья своей семьи на севере.

Валентина уходит вскоре за ним, но перед этим снова берет мою испачканную кровью руку в свою и целует меня в щеку. Ошарашенный, я какое-то время стою в полном одиночестве над местом нашего пакта, пытаясь разобраться в собственных чувствах.

Пока я провожаю ее взглядом, в душе расцветает понимание. Мы были неразлучны всю нашу жизнь. И все же, по мере того как мы взрослели, в наших взглядах появилось что-то новое, что я до конца не могу разобрать. Какая-то весомость, которой я никогда не испытывал в отношениях с Маркусом. Раньше я списывал это на то, что мы одинаково умны и понимаем юмор друг друга.

Теперь же, когда моя рука медленно поднимается, чтобы коснуться того места на щеке, куда только что прижались ее губы, я осознаю, что дело совсем в другом. В моем сердце вспыхивает пламя — факел, о существовании которого я даже не подозревал.

Мой разум уже жаждет тепла и близости того поцелуя так же, как требует пищи в конце долгого дня. Я голодал всю свою жизнь и просто не осознавал этого. Каким-то образом я оставался слеп до этого самого мгновения. Я опускаю взгляд на свою окровавленную ладонь, и мой дух устремляется ввысь, точно поймавший тепловой поток ястреб. Пожалуй, теперь есть еще одна вещь, которую я хочу так же сильно, как Сердце Кор.

Церемония открытия Сентенции выглядит точь-в-точь так же живописно, как и в моих мечтах. Вместе с остальными сверстниками в багряных одеждах я стою с левой стороны возвышенного помоста в самом центре городской площади. Отец Валентины, мэр города, ждет впереди совета, чтобы принять адъюнктов Императрицы. Отец Маркуса и мой отец стоят там же, рядом с ним.

Толпа людей запрудила обочины улиц, прижимаясь к заграждениям в надежде хоть краем глаза увидеть Цензоров. Моя душа поет от радости, и в то же время я старательно избегаю смотреть на отца. Его неодобрение только испортит этот момент. Сегодняшний день принадлежит мне, и я собираюсь им насладиться.

Все, что мне нужно сделать — это удержать свое место в рейтинге, и до конца празднества я буду связан с Сердцем Кор. Валентина, стоящая в ряду передо мной, оборачивается и на мгновение встречается со мной взглядом. Новая вспышка чувств пронзает меня, когда она подмигивает, а затем снова отворачивается к помосту.

Сегодня я непобедим.

В толпе проносится гул, когда по каменным улицам начинает эхом разноситься ритмичный топот. Сердце замирает: из-за угла показывается процессия. Сотня легионеров в пурпурных доспехах марширует в ногу, следуя за украшенным плюмажем шлемом центуриона. Мой взгляд перемещается на знамя, которое несет воин в первом ряду. Оно глубокого пурпурного цвета, под стать солдатам, и на нем вышит золотой имперский ястреб с распростертыми крыльями.

Преторианцы.

Императрица посылает своих элитных солдат, Первый легион, свою правую руку, вместе с Цензорами. Позади центурии катится белая, отделанная золотом карета, запряженная парой лошадей. Я никогда раньше не видел, чтобы ее сопровождали легионеры. Да я и преторианцев-то никогда вживую не видел.

В наших рядах раздаются шепотки, но затихают, когда магистр Веллум поворачивается, чтобы окинуть нас суровым взглядом. Лицо старого учителя выглядит еще более строгим, чем обычно. Я игнорирую его тревогу, полностью захваченный волнением момента.

Теперь, присмотревшись ближе, я отчетливо вижу медные — cuprum — вены, бегущие по их рукам, и железные обручи, обхватывающие шею каждого из них. Эти ошейники — своего рода преграда против их Вознесения. Каждый из них — Железосвязанный, настроенный на Символ Железа. По мне пробегает холодок, когда я оцениваю их мощь.

Каждый год мимо Сегесты проходят маршем несколько Легионов. Я видел солдат Пятого, Шестого и однажды даже Третьего легиона. Но все они блекнут в сравнении с великолепием элиты Императрицы. Их пурпурная форма величественна, а снаряжение безупречно. Если бы существовал идеальный образ легионера, то им стал бы один из этих бойцов.

«Это твое будущее», — я слегка толкаю локтем Маркуса, который замер рядом со мной. Крупный парень стоит неподвижно, как натянутая струна, впиваясь взглядом в облаченных в пурпур солдат с голодом человека, затерянного в пустыне. Уже не в первый раз я задаюсь вопросом, почему он так помешан на службе в легионе. Это не похоже на веселую жизнь.

«Смотри», — шепчет он в ответ, кивая в сторону пяти человек в первом ряду колонны. У меня отвисает челюсть, когда я осознаю, что их вены не медные, а серебряные.