«Вольно», — командует он после долгой паузы. Наша группа неловко переминается с ноги на ногу, не совсем понимая, что это значит — мы ведь едва освоили марш. Его презрительный взгляд на мгновение задерживается на нас, прежде чем он вздыхает, словно разочарованный увиденным. Затем он замечает меня, его глаза на секунду сужаются, прежде чем он отводит взгляд.

«Я трибун Гай Марий», — сообщает он нам глубоким, звучным тоном. «Я командую Восьмой когортой Двенадцатого легиона. Вы — банда проходимцев и неудачников, — его голос становится жестче, когда он снова смотрит на нас, — но когда мы с вами закончим, вы станете легионерами. Большинство из вас знает, как устроены легионы. Солдаты, доказавшие свою ценность, могут занять более высокое место на «колесе». Те, кто недостоин, будут понижены в звании. Но в Двенадцатом легионе все устроено иначе. В империи нет Тринадцатого легиона, есть только петля».

По моей шее пробегает холодок, когда я слышу, как шутки легионеров повторяет кто-то, обладающий авторитетом. Все мои сомнения относительно того, что стало с никодемийцем, исчезают без следа. Аттикус послал меня и моих друзей сюда на верную гибель.

«Двадцать лет службы — вот цена, которую вы платите за свое будущее», — продолжает Гай, не обращая внимания на беспокойство новобранцев, стоящих перед ним. «Служите своей Императрице достойно, и все долги и преступления будут прощены. Вы сможете уйти на покой и дожить свой век в мире. Какую бы жизнь вы ни вели до того, как пришли сюда, — она окончена. Вы родитесь заново как новые железные люди, очищенные в горнилах Агогии. Помните девиз нашего Легиона: redemptio in bello». Его губы кривятся в усмешке, пока он озирает море безучастных лиц перед собой. Среди нас не так много тех, кто обучен языку древних. «Искупление на войне». От этого человека исходит мрачное предзнаменование. Думаю, это перерождение не будет легким. Я никогда раньше не задумывался, через что приходится пройти металлу, чтобы стать мечом.

Гай некоторое время разглядывает нас, оценивая, какое впечатление произвели его слова. Я не могу не заметить, что трибун отличается от остальных. Его доспехи тщательно ухожены, а осанка безупречна. Он держится с той же гордостью, которую я видел у бойцов других легионов.

Не знаю, увидел ли он то, что искал, но этот момент затянулся достаточно. «Первое Копье, распределить новобранцев по казармам», — рявкает он, отворачиваясь от нас и направляясь обратно в здание штаба.

«Вы слышали трибуна, ребята». Сильный голос Дуруса врывается в тишину. «Шагом марш». Офицеры ведут нас к пустой каменной постройке на краю сектора Двенадцатого легиона в Агогии. Это второе по близости здание к офицерскому штабу — вероятно, чтобы они могли постоянно приглядывать за нами.

По всей длине помещения стоят несколько десятков коек, и мы постепенно занимаем их, распределяясь примерно по тем же группам, какими ехали сюда в телеге. Я оглядываюсь по помещению в поисках своих друзей. Другие рекруты бесцеремонно расталкивают меня, задевая плечами с гораздо большей силой, чем необходимо. При этом ни один цедит сквозь зубы «immundus» как ругательство.

Я пытаюсь найти место в задней части помещения. Мне просто хочется, чтобы меня оставили в покое. Анас, тот крупный парень, который сбил меня с ног несколько дней назад, перегораживает мне путь к углу.

«Извини, патриций, это место занято». Я уступаю ему, потому что вижу: многие люди вокруг настроены точно так же. Меньше всего мне сейчас нужно устраивать драку, особенно когда на моей стороне никого нет. Мне просто нужно место для сна.

«Занято», — презрительно бросает другой мужчина, когда я пробираюсь мимо.

Я направляюсь к группе рекрутов из Сегесты и Никодемии, с которыми ехал вместе. Они сгрудились в самом центре комнаты, у всех на виду. Разделение в помещении не могло бы быть более явным, даже если бы границы нарисовали прямо на полу: за исключением Феликса, остальные патриции и плебеи не смешиваются. На мгновение я чувствую жалость к своему другу, которого разрывает между двумя мирами. Ведь даже среди низшего класса есть разница между мальчиком, который был принят в коллегию, и заключенными, отправленными сюда заслуживать свободу.

Клинтус мрачно косится на меня, но ничего не говорит. Антоний провожает меня взглядом и подталкивает Петра, когда я подхожу ближе. Подойдя к одной из коек, я занимаю нижнее место, а Феликс закидывает свои вещи на верхний ярус надо мной. Маркус лежит на соседней койке, но полностью меня игнорирует. Тонкий как струна парень по имени Линтус занимает место над ним.

Я осматриваюсь и чувствую себя еще большим узником, чем за бронзовыми прутьями. Может, потому что в этой комнате нет окон, а в повозке они были. А может, потому что знаю: это место вполне может стать последним моим пристанищем перед тем, как меня убьют на передовой какого-нибудь сражения, о котором никто никогда не услышит. Большинство мужчин, спавших здесь до меня, уже превратились в прах. Скоро мы к ним присоединимся.

«День был долгим, парни», — выкрикивает центурион, пока мы устраиваемся. «Вы заслужили отдых. Сейчас мы вас накормим — и по койкам. Ковка начинается завтра».

Центурион солгал. Отдыха нет.

Они приходят за нами в темноте.

С полным брюхом — это первая настоящая еда, которую удалось поесть за последние дни, — я лениво плетусь обратно к своей постели вместе с остальными новобранцами. Несмотря на обстоятельства, настроение у всех приподнято.

Кровати неудобные. Моя мать никогда бы не поставила такую у себя дома. Но после пары недель в пути, проведенных в телегах и на каменистой земле, они кажутся сущим раем. Я засыпаю глубоким сном, затерявшись в пустых чертогах Сомнуса, давно умершего бога Сна, пока меня силой не вырывают из его владений.

Чьи-то руки хватают меня и тащат с койки. Парни кричат от ярости и страха. Я один из них, хотя и не уверен, какое именно из этих двух чувств испытываю. Я падаю на пол и бьюсь в руках нескольких мужчин, извиваясь и пытаясь вырваться, словно теленок перед клеймением.

Тяжелые кулаки врезаются мне в живот, вышибая весь воздух из легких. Я потрясенно ахаю и обмякаю, пока тело пытается вернуть способность дышать. Удары сыплются на меня градом, пока я лежу неподвижно. Ноги топчут спину, заставляя свернуться в клубок, чтобы защитить голову. Повинуясь инстинкту, я тянусь к Символу Железа и замираю: на меня снисходит холодная ясность. Я по-прежнему чувствую, как на меня обрушиваются удары, но они становятся другими — они притупляются.

Поначалу я думаю, что это другие рекруты ополчились на меня, или студенты с моей родины решили устроить кровавую вендетту. Но, сосредоточившись на криках вокруг, я понимаю, что бьют абсолютно всех. Что там говорил Гай? Мы будем «очищены в железных горнилах Агогии». Возможно, это следовало понимать куда более буквально, чем я думал.

Убедившись, что я больше не стану сопротивляться, грубые руки хватают меня за плечи и поднимают на ноги. Нашу тесную казарму заполнили не меньше сотни легионеров в полном боевом облачении. Двое удерживают меня на ногах, и я оказываюсь лицом к лицу с самим трибуном, который наблюдает за происходящим с суровым выражением лица.

Несколько новобранцев все еще барахтаются в руках полностью экипированных солдат, но постепенно хаос начинает утихать. Последний сопротивляющийся замолкает, издав булькающий звук, переходящий в болезненный стон. Наступает тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием и шарканьем ног. Гай некоторое время осматривает нас, после чего резко кивает.

«В ямы», — командует он, и мы тут же приходим в движение. Каждого рекрута пара легионеров тащит вслед за трибуном. Слишком поздно я осознаю, что мои конвоиры не надели доспехи. Должно быть, они не хотели рисковать, чтобы мне под руку не попалось что-нибудь железное.

Одетый лишь в тунику и хлопковые штаны, я оказываюсь за пределами сектора Двенадцатого легиона — нас вытаскивают обратно на главную магистраль. Словно призраки, мы направляемся к центру города, к крепости, которая высится над всем этим кольцом.