«Что… что будет с остальными?» — удается мне наконец спросить.

«Они потрачены впустую! Нельзя иметь больше одного Кор!» — кричит Аттикус. Теперь я понимаю его ярость. Это не просто гнев, это паника. Цензорам вверяют Сердца, чтобы они определяли тех, кто достоин получить благословение Императрицы. Пусть их забрал я, но именно он лишился ценнейшего сокровища правительницы. В опасности здесь не только я один. Когда придет время отчитываться за сегодняшний день, отвечать за то, что приобрела империя, придется ему, а не мне.

«Я не хотел…»

«Мне следовало бы прикончить тебя прямо здесь и забрать их как реликвии».

«Цензор», — возражает мой отец из-за его плеча.

«Молчать!» — огрызается Аттикус. Сейчас он кажется совсем юным. Тени от пожара и проступившие от паники морщины выставляют его в новом свете. Будучи всего на несколько лет старше меня, он несет на себе колоссальную ответственность, и она буквально втаптывает его в землю. Он потерял собственность Императрицы, часть ее самого дорогого достояния. За такое казнят. «От этого не будет толку», — бормочет он себе под нос, словно размышляя вслух. «Сердца rasa практически бесполезны в качестве реликвий, а ты теперь связан с Железом. Твоя дорога — в легионы».

«Dominus», — умоляет мой отец, обходя Цензора, чтобы привлечь его внимание. «Он мой единственный сын».

«Он вор. Он украл у Императрицы, и наказанием за это должна быть смерть. Я проявляю крайнее милосердие», — горячо парирует Аттикус. Его рука опускается на рукоять меча.

«Он жертва», — настаивает отец, не отступая перед Серебряным Цензором. Его Бронзовое Сердце поблескивает в отсветах пожара. «Наверняка Императрица не стала бы…»

«Он связан с Железом. Закон требует, чтобы он записался в легионы». Мой мир рушится. Я обрел свободу лишь для того, чтобы тут же ее потерять. Ошейник натирает мне шею, словно собаке. Мне все-таки суждено стать рабом.

«Я обращусь в Сенат!» — выкрикивает отец, окончательно теряя самообладание. «Мой сын — жертва террористической атаки, и он не будет узником до конца своих дней». Я потрясен. Никогда прежде я не видел его в такой ярости. Вены на его шее пульсируют, а в глазах горит огонь, отражающий бушующее позади нас пламя. Отец Валентины, Бронт, мягко кладет руку на плечо моего отца. Выражение лица мэра мрачно, но он молчит.

«И дело коснется не только твоего мальчишки», — скалится Аттикус. «Императрица потребует равное количество electii из числа этих discipuli, чтобы восстановить то, что она потеряла. Пока что она получила лишь одного». Он с брезгливой усмешкой указывает на меня. «Маркус Друз и Феликс Пистор тоже будут зачислены на службу». Он склоняет голову набок и изучает меня злобным взглядом. К нему возвращается холодное высокомерие, когда он нащупывает путь спасения из этого беспорядка. «Думаю, Двенадцатый подойдет как нельзя лучше. Мы призовем других лучших студентов этого года, чтобы уравновесить чашу весов». Он кивает сам себе, после чего переглядывается с двумя другими цензорами. «Мы запишем их как electii, а затем позволим им затеряться в легионных списках. Никто не станет проверять, откуда они взяли свои Сердца, пока они преданно умирают на передовой». Одна из женщин после секундного размышления кивает.

Я закрываю глаза, чтобы отгородиться от этого ужаса. Стыд распространяется по мне, как рак, пожирая изнутри. XII легион — худший из всех. Его списки забиты убийцами, предателями и отребьем еще похуже. Мое сердце разрывается, когда я думаю о Феликсе, который хотел лишь печь хлеб, а теперь будет насильно брошен в эти ряды. И оно разлетается вдребезги, когда я думаю о Маркусе и его преторианской мечте.

Но Аттикус еще не закончил свой приговор. Пока он забрал лишь три души. Долг еще не погашен. «Валентина Флавиния будет принята на службу к императрице, где ей будет выдано Сердце», — объявляет он.

На этот раз к протестам моего отца присоединяются другие члены совета, отец Маркуса и отец Валентины. Слишком робкие, чтобы высказаться, когда Цензор пришел за мной, теперь они в ярости, поскольку их собственных детей забирает империя. Я не герой, но их трусость вызывает у меня отвращение.

Мои глаза распахиваются, и я вижу троих моих друзей, стоящих за спинами взрослых и пристально смотрящих на меня. Маркус раздавлен, его взгляд полон такой боли, словно я вонзил ему нож в спину. При виде этого взгляда во мне вспыхивает ярость. Я не предавал его — я об этом не просил.

Феликс выглядит просто мрачным, словно человек, идущий на виселицу. Мне искренне жаль его. Плебей, который осмелился мечтать, был растоптан безо всякой вины с его стороны.

Но именно взгляд Валентины ломает меня окончательно. Он полон тысячи невысказанных слов, среди которых на первом плане стоят стыд, вина, гнев и страх. Мы так и не поговорили после того, как я не сумел заслужить Сердце, и почему-то я знаю, что такой возможности у нас больше никогда не будет.

«Довольно!» — рявкает Аттикус, разворачиваясь к протестующим мужчинам, словно волк, прыгающий из засады. Его рука ложится на белую рукоять дуэльного клинка. «Вы предельно ясно дали понять, что будете протестовать против того, чтобы Императрица забрала причитающееся ей». В его голосе появляются зловещие нотки.

«Нам понадобится больше, чем просто четверо, если мы хотим скрыть то, что было украдено», — напоминает ему другая Цензор суровым тоном. Аттикус лишь кивает: он еще не закончил.

«К сожалению, нападение, унесшее жизни некоторых discipuli, было нацелено не только на коллегию». — Он небрежно машет рукой в сторону горящей позади них школы. Мужчины замирают, чувствуя, как нарастает угроза. Лицо моего отца бледнеет. Я ранен и ошеломлен, поэтому не сразу понимаю причину их паники. Куда еще напали?

«Прежде чем наши доблестные преторианцы успели отбросить врагов, эти демонические прихвостни напали на фермы городских лидеров». Голос Цензора жесток. Он наслаждается своей властью, которой теперь оперирует, словно кувалдой. Тем не менее я слишком медленно осознаю всю глубину его коррумпированности.

«Мы перебили нападавших, но было уже слишком поздно. Усадьбы городского совета сожжены, их семьи убиты. Именно из чувства долга и жажды мести так много учеников добровольно вступили в легионы». Я могу лишь потрясенно смотреть на его спину в красном плаще. О чем он вообще говорит? Затем он делает жест центуриону, и раздается дружный шелест — десяток легионерских мечей выскальзывает из ножен. И тогда я все понимаю. Этот звук наполняет меня ужасом.

Члены совета кричат в знак протеста и смыкаются спина к спине, образуя оборонительный круг. Все они — electii, и они взывают к своим Символам. Сорняки пробивают землю, закручиваясь в канаты, которые тянутся к преторианцам, пока мой отец взывает к Плодородному Полю ради чего-то иного, кроме жизни.

Но никто из Медных не может сравниться с воином уровня Аттикуса. Цензор одним стремительным движением обнажает свой почерневший дуэльный клинок и бросается вперед, подгоняемый своим Символом Воздуха. Я кричу еще до того, как успеваю осознать увиденное. Мой отец падает на землю, рассеченный на две части, с лицом, застывшим от шока.

Я бросаюсь к незащищенной спине Цензора. В ярости приглушенный зов моего Железного Сердца становится сильнее, словно оно бьется с еще большим неистовством. Я тянусь к его силе, но у меня нет ни брони, ни оружия, чтобы ею воспользоваться. Лорики и гладиусы легионеров находятся вне моей досягаемости.

Цензор чувствует мое приближение. Сам Воздух, вероятно, выдает меня ему. Он резко разворачивается и бьет меня плашмя клинком по голове. Он настолько быстр, что я не замечаю его движения. В одно мгновение я бегу, в следующее — уже лежу лицом в грязи. В голове звенит, как в колоколе. Зрение плывет.

Я упираюсь руками в землю и отталкиваюсь, пытаясь подняться. Я должен остановить их. Должен спасти свою семью. Я слышу крики мужчин — члены совета сражаются с преторианцами. Раздается тошнотворный мокрый звук вонзающихся в плоть клинков — я слышу его даже сквозь рев пламени.