Меня охватывает горькая ирония. Я никогда не хотел быть солдатом, но всю свою жизнь мечтал быть Примом. Похоже, меня легко подкупить. Кто бы мог подумать, что я так быстро научусь ходить по струнке? О, если бы Веллум мог видеть меня сейчас.

«Довольно!» — ревет Дурус, и шеренга замирает. Солдаты перестают шевелиться и замирают в напряженной неподвижности. Офицеры ходят вдоль колонны, проверяя каждого солдата, чтобы убедиться, что он стоит на своем месте. Как они понимают, кто и где должен находиться, выше моего понимания.

Центурион тяжело топает к началу строя и с недовольным видом смотрит на меня. Я отвечаю ему тем же пристальным взглядом, не понимая, чем он расстроен. Кажется, все стоят на своих местах, что впечатляет, учитывая, что мы делаем это впервые. Наверное, все отнеслись к его угрозам всерьез.

«Центурион Мурекс, кто был последним в колонне?» — кричит Первое Копье, не отрывая от меня взгляда. В животе завязывается узел, когда я понимаю, что несмотря ни на что, кто-то понесет наказание.

«Минутку, Dominus», — отзывается Мурекс из хвоста колонны, где он советуется с двумя другими офицерами. Гневный взгляд Дуруса становится еще тяжелее, и я понимаю, что он ждет, не собираюсь ли я что-то предпринять. Мои мысли мчатся, пока я пытаюсь во всем разобраться. Я стал Примом всего лишь день назад, но эта должность уже стала краеугольным камнем моего душевного равновесия. Я не могу от нее отказаться.

Ответ приходит ко мне в мгновение ока.

Когда я был моложе, один из наших слуг сбил мальчика повозкой. Это не было его виной — ребенок выбежал на улицу, не посмотрев по сторонам. Он не получил серьезных травм, только сломал руку, но он был патрицием, а наш возница — плебеем. Наказанием за такое преступление против тех, кто выше тебя по положению, был астрономический штраф, что-то около пятидесяти денариев. Мой отец заплатил штраф и спас нашего слугу от долговой тюрьмы. Когда я спросил его, почему, он лишь мягко улыбнулся и сказал мне: «Это цена лидерства». В детстве я этого не понимал. Сегодня, кажется, наконец-то понял.

Доказать свою ценность как Прим — это не значит быть первым. Это значит вести за собой. Эта центурия состоит из масла и воды, патрициев и плебеев. Нас заставили быть вместе, но мы не смешиваемся. Кто-то должен преодолеть этот разрыв, и этот удачливый ублюдок — я.

На мгновение я колеблюсь, со страхом ожидая, что придется вынести недовольство Дуруса и офицеров. Я не собирался ставить себя в такое положение. Не хотел нести ответственность за людей, идущих за мной. Я просто делал все, что мог, и теперь должен за это страдать. Но мой отец поступил бы так же, будь он на моем месте, и это осознание заставляет меня сделать шаг. Я вижу, как что-то мелькает на лице центуриона, когда он замечает мое движение.

Я выхожу из строя и застываю по стойке «смирно» в двух шагах впереди остальной колонны. Я слышу десяток удивленных вздохов за спиной, когда солдаты в первом ряду понимают, что я вызвался сам.

«Что ты делаешь?» — шипит Маркус у меня за спиной. Я игнорирую его и продолжаю смотреть в пустоту прямо перед собой, отдавая честь Дурусу.

«Почему ты вышел из строя, Прим?» — требует центурион, шагая ко мне. Его жезл кружится в руке, пока он пристально смотрит на меня. Сердце у меня бьется как сумасшедшее. Я слышу, как оно стучит в ушах, а кровь поет в венах.

«Я последним занял свое место, Dominus», — отвечаю я четким, лишенным эмоций тоном. Не глядя, я делаю два шага назад и снова занимаю свое место в начале колонны. «В следующий раз я справлюсь лучше, Dominus».

«Мурекс, что, по-нашему, ждет того, кто последним займет свое место в строю?» — кричит Дурус через строй в сторону своих декурионов. Позади меня слышится ропот: солдаты понимают, к чему это ведет. Я не удивлен. Мне уже знакомы правила этой игры.

«Порка, Dominus», — следует незамедлительный ответ.

«Порка», — спокойно соглашается Дурус. «Что ж, тогда приступим к делу. Шагом марш!»

Неуклюже мы начинаем шагать вперед, как научились по дороге в Агогию. Колонна молчит, но я чувствую их нервное напряжение, пока они смотрят мне в спину.

Я знаю, что некоторые из них не понимают. Многие из людей, сосланных в XII Легион — это captivi, прямиком из тюрем со всей империи. Многие из них, вероятно, выросли, голодая на улицах и делая все возможное, чтобы выжить. Какой убийца или вор когда-либо поступил бы так?

Клянусь Костями Минервы, я и сам едва это понимаю. Я чувствую, как тень моего отца восседает на плече, присматривая за мной. Я просто следую по стопам того, чему меня научили. Остальные, которые учились в коллегии и боролись за Сердце Кор, тоже всю жизнь мечтали стать Примом, но тот, школьный титул, не означал быть лидером, а лишь победителем. Между этими двумя понятиями есть разница, я думаю.

В центре сектора Двенадцатого находится широкая мощеная площадь, где можно собирать людей. Впереди установлен помост, с которого офицеры обращаются к войскам, а солдаты наблюдают за исполнением наказаний. В центре него расположены два столба, на каждом из которых болтается по кожаному ремню для запястий.

Мое самодовольное удовлетворение от осознания своей роли улетучивается, когда я смотрю на изношенные столбы для порки. Возможно, быть Секундом лучше. Дурус ведет колонну через площадь, перпендикулярно помосту, а затем останавливает нас и приказывает повернуть направо, чтобы центурия выстроилась в пять рядов вдоль всей длины возвышения.

«Прим!» — рычит он, шагая к нему вместе с другими офицерами. Я колеблюсь всего на секунду, прежде чем выйти из строя и последовать за ним. Слишком поздно позволять страху сдерживать меня. Если я позволю ему это сделать, то никогда не выйду из строя.

Брусчатка стучит под моими ногами, а доски гулко отзываются на каждый шаг. Ни один из этих звуков не способен заглушить стук моего сердца. Я в ужасе, но держу голову высоко. Мне нужно сыграть свою роль перед товарищами. Может, мы и новобранцы, но однажды будем сражаться бок о бок. Трусость запомнится больше, чем глупость.

Это ерунда, — говорю я себе. Я получал ранения. Видел, как хладнокровно убивали мою семью и друзей. Что может сделать со мной кнут, что хотя бы приблизилось к тому, что я уже перенес? Что-то ожесточается в моем сердце, и я чувствую, как уголок рта дергается в улыбке. Здесь нечего бояться.

Я вижу проблеск той силы, что таится под моей болью. Феликс был прав.

По приказу Дуруса я сбрасываю тунику и встаю между столбами. Вчерашнее клеймо на груди жжет, когда я слишком высоко поднимаю руки. Я опускаюсь на колени спиной к центурии, и двое декурионов застегивают мои запястья в кандалы. Они сделаны из кожи, а не из железа.

Мне следовало бы паниковать, но я уже глубоко погружен в умиротворяющее присутствие своего Символа Железа. Он наполняет меня силой, я цепляюсь за него. Боль от ожога отступает, возвращая ясность ума. Дурус шагает ко мне и наклоняется, чтобы прошептать на ухо.

«Ты один из немногих, кто научился использовать Железо, чтобы притупить боль, парень. Пользуйся этим». Я перевожу на него взгляд, и он, должно быть, видит это в моих глазах. Каменное лицо разгневанного палача слегка растрескивается, когда в уголках его рта появляется улыбка. Я уже опередил его.

В руках у него кнут — толстый, с узлами. Он не предназначен для того, чтобы рассекать или рвать плоть. Это тупое орудие, а не острое, как бритва. Полагаю, в этом есть смысл. Они ожидают, что я смогу продолжать тренироваться. А я не смогу этого сделать, если спина будет сильно покалечена.

«За то, что он последним встал в строй, наказание — пять ударов кнутом», — слышу я, как он объявляет собравшимся за моей спиной солдатам.

Это зрелище устроено для них, а не для меня. Из всех солдат я — тот, кому это причинит меньше всего вреда благодаря моей форе с Железом.

«Центурион Мурекс, пять ударов, на твое усмотрение», — командует Дурус своей правой руке.