Следом за ними марширует еще больше парней, которым предстоит принести Железную Клятву. Нас здесь, должно быть, больше тысячи. В десять раз больше, чем студентов, боровшихся за Сердца Кор на Сентенции. Сегеста внезапно кажется совсем крошечной.

«Мертвые боги», — благоговейно выдыхает Маркус. «Как же нас много». Я замираю, не зная, как ответить. Это первый раз, когда он заговорил со мной с тех пор, как нас заперли в этой клетке. Хотя мы находились бок о бок каждый день последние две недели, я был один. Сердце колотится в груди, и мне приходится сглотнуть, прежде чем я выдавливаю ответ.

«Думаю, это лишь малая часть». Здоровяк резко косится на меня, но я не уверен, потрясен ли он моими подсчетами или проверяет, принял ли я его оливковую ветвь мира. Он пристально смотрит на меня мгновение, и я воспринимаю это как приглашение объяснить подробнее.

«Агогия находится в Северо-Центральной провинции, верно?» — задаю я риторический вопрос. Так и есть. Он знает это не хуже меня. Чтобы войти в число пятидесяти лучших учеников и побороться за Сердце Кор, нам приходилось изучать географию.

«Мы поднимаемся с юго-восточной стороны империи», — продолжаю я, проводя в воздухе косую линию для наглядности. «Для рекрутов из других провинций, которые не граничат с нашей, не было бы никакого смысла пересекаться с нами».

«А это значит, что прямо сейчас к Агогии могут двигаться еще три колонны такого же размера», — подхватывает Феликс, легко уловив ход моих мыслей. «Четыре тысячи новых рекрутов».

«В год засухи».

Его карие глаза снова переключаются на мои, и мы обмениваемся понимающими взглядами. Нам обоим пришла в голову одна и та же мысль. Как же вышло, что империя урезала поставки Сердец в наш город наполовину, но при этом у нее хватает ресурсов принимать тысячи новых легионеров? Мало того что снабжение сократилось, так еще и потеря нескольких штук оказалась проблемой, ради которой стоило вырезать невинных людей. Гибель моей семьи и друзей внезапно кажется еще более бессмысленной, когда я осознаю, какой мелкой песчинкой мы были в глазах империи.

«На выход!» — рявкает грубый голос, и мы оборачиваемся: к нам стремительно идет Флатун в сопровождении нескольких легионеров. Декурион держит в руке связку ключей, раздраженно махая нам.

«Ну вот, началось», — шепчу я Феликсу, пока остальные парни поднимаются на ноги. «Как думаешь, насколько все будет плохо?»

«Какой прок от легионеров, которые не умеют маршировать?» — спрашивает парень, который мечтал печь хлеб. «Хуже, чем то, через что мы уже прошли, быть не может». Его слова меня не успокаивают. Да я и не думаю, что они для этого предназначались.

«По крайней мере, я буду отлично смотреться с ожерельем», — замечает Феликс скорее самому себе, пока мы выпрыгиваем из открытых дверей. Со стороны остальных выживших доносится пара сухих смешков. Я трачу мгновение на то, чтобы размять ноги, пытаясь вспомнить, как ими пользоваться.

«Ну надо же, наконец-то они заставили горожан идти вместе с нами, грязной шпаной», — раздается язвительный голос из рядов. Я хмурюсь. Они что, думают, мы сами горели желанием сидеть в той клетке? Я оглядываю других рекрутов-заключенных, но не вижу, кто именно крикнул.

Крупный мужчина встает на моем пути, пихая меня плечом. Застигнутый врасплох, я пячусь, спотыкаюсь и валюсь на пыльную землю. «Смотри, куда прешь, immundus», — скалится он, наклоняясь и нависая надо мной. Это большой человек с густой бородой и покрытым шрамами лицом бойца. Несколько других рекрутов хохочут, наблюдая за нашей стычкой.

На мгновение я удивляюсь, что стал мишенью его агрессии. Я совсем забыл, как выгляжу со стороны. Но затем замечаю его взгляд, прикованный к линиям моих rasa, и все понимаю. Для него я — металлолом. Кусок железа, который кузнецы выбрасывают за ненадобностью, потому что он не стоит того, чтобы ковать из него что-то путное. И это явно не последний раз, когда меня будут судить за мою кажущуюся слабость.

Я смотрю на этого человека снизу вверх. И знаю, что должен что-то почувствовать. Когда другие студенты задирали меня в коллегии, я злился или пугался. Но сейчас мне не страшно. Мне просто холодно. Медленно я поднимаюсь на ноги, уставившись на верзилу железным взглядом.

Что-то неуверенное мелькает в выражении его лица — словно он ожидал от меня совсем другой реакции. Мои пальцы сжимаются в кулаки, ведомые импульсом, который, кажется, исходит откуда-то извне. Я делаю шаг к громиле, но не успеваю сделать второй: между нами вырастает Феликс. Он упирается ладонью мне в грудь и косится через мое плечо. Я прослеживаю за его взглядом и вижу то же, что и он. Идут офицеры.

У меня нет ни малейшего желания пополнять ряды Тринадцатого легиона.

Под надзором нового декуриона всех рекрутов, предназначенных для Двенадцатого, сгоняют в построение. Колонна имеет ширину в пять человек, а наша часть уходит в глубину на десять рядов. Я не удивлен, но вблизи большинство парней, которых насильно гонят в Легион XII, представляют собой довольно жалкое зрелище. Многие из них меньше меня — тощие уличные оборвыши, которым всю жизнь приходилось воровать, чтобы выжить.

Остальные — бандиты. Крупные, массивные громилы, которые зырят на нас, как на свежее мясо. По моей спине пробегает дрожь, когда я встречаюсь взглядом с тем, кто толкнул меня. В его зрачках горит ярость, которая только и ждет повода, чтобы выплеснуться наружу.

«Раз! Два!» — выкрикивает Флатун, шагая рядом с нами и задавая ритм марша. Он и его коллеги-офицеры провожают нас яростными взглядами, высматривая любого, кто выбивается из темпа. Каждый, кто сбивается с шага, получает увесистый удар дубинкой. Мне достается три. Офицеры делают все, чтобы я усвоил: для них я — отброс. Маркус и Феликс не получают ни одного.

Когда декурион убеждается, что мы способны передвигаться единым блоком, нас втискивают в самый хвост колонны под конвой легионеров из Одиннадцатого, после чего офицеры Шестого удаляются. Флатун и его люди покидают нас позже в тот же день, увозя с собой телеги.

Поначалу двигаться снова приятно, но спустя несколько часов я ловлю себя на мысли, что скучаю по повозке. Рана болезненно ноет при каждом движении тела. Я чувствую, как на ступнях вздуваются мозоли. Металлический ошейник на шее становится невыносимым, когда я начинаю потеть. Люди вокруг ворчат, но я держу рот на замке и просто сосредотачиваюсь на том, чтобы переставлять ноги одну за другой.

Офицер в шлеме с красным плюмажем, отмечающим его как полноценного центуриона, идет вдоль шеренги, осматривая всех нас уставшими, равнодушными глазами. Два декуриона следуют за ним, словно верные псы. Он останавливается в начале нашей секции и пристраивается к нашему шагу.

«Так, мои маленькие рекруты, я — центурион Дурус, Первое Копье Восьмой Когорты Двенадцатого легиона. Слушайте сюда и слушайте внимательно». Это суровый человек. В его бороде больше соли, чем перца, а от правого глаза тянутся два шрама. Он выглядит как скала, на которую веками обрушивался морской прибой, но которая все равно устояла.

«С этого момента я ваш командир. Если я говорю вам подняться и маршировать, вы должны оторвать задницы от земли и встать в строй прежде, чем я досчитаю до двадцати. Я ясно выражаюсь?» — из нашей колонны доносится невнятное бормотание в знак согласия.

Центурион Дурус застывает прямо на ходу, словно застыв от шока. Его декурионы останавливаются вместе с ним, сохраняя идеальный строй. «Стой!» — орет он, и его лицо становится пунцовым. Мы останавливаемся кое-как, вразнобой, когда до людей доходит, что он не шутит. Флатун заставил нас двигаться, но больше никаких указаний не давал. Дурус смотрит на нашу неорганизованную кучу с таким отвращением, как будто застал ее в постели со своей женой. Остальные рекруты продолжают маршировать дальше, оставляя наш маленький хвостовой отряд позади.

«Выровнять строй!» — рявкает он, рассекая воздух дубинкой с такой силой, что свист доносится даже до меня. Мы медленно переминаемся с ноги на ногу, пока мы снова не образуем нечто отдаленно похожее на порядок.