Гай ускоряет темп, обрушивая на его спину еще полдюжины ударов. Бренн безжизненно повисает на кожаных ремнях, его кровь лужей растекается вокруг коленей. Я сглатываю, внезапно почувствовав опустошение при виде потерявшего сознание парня.

«Он заслужил это», — зло говорю я себе, и я прав — заслужил. Но в происходящем есть какая-то пустота, которой я не ожидал. Возможно, дело в том, что он все еще жив. Или в том, что Мацер по-прежнему мертв. Будет ли убийство Аттикуса и Брута вызывать такое же чувство пустоты? Я трясу головой, отгоняя эти крамольные мысли.

Я убью Аттикуса. Я убью Брута.

Это справедливость. Это то, чего заслуживают мои родители и друзья. Дело не во мне и не в том, как я себя при этом чувствую. Дело в том, чтобы поступить правильно, заставить их ответить за свои преступления. Даже если это не вернет мертвых, они хотя бы будут отомщены.

Отдаленный гром становится громче. Я слышу его непрерывный рокот сквозь свист плети и ропот моих боевых товарищей. Это не гром, понимаю я, наклоняя голову и прислушиваясь. Звук больше похож на неумолимый грохот набегающего моря—

«Преторианцы!» — выкрикивает кто-то со стороны входа в сектор Двенадцатого легиона. Гай резко вскидывает голову, но не прекращает своего дела. Это не природный шум — это грохот сотен ног, марширующих в идеальном синхронном ритме. Первый легион пришел забрать своего новобранца.

По всему сектору трубят горны, из расположений других когорт доносятся тревожные крики. Остальные трибуны, возможно, и не знают, что совершил Гай, но облаченным в пурпур элитариям здесь не рады. Я оглядываюсь через плечо как раз в тот момент, когда в поле зрения врываются солдаты в полном боевом снаряжении. Они идут боевым маршем — с максимальной скоростью, с которой легион может двигаться, сохраняя построение. Несмотря на свою ненависть, я восхищаюсь тем, насколько ровны их ряды. Я тренируюсь уже достаточно долго, чтобы понять: эти солдаты знают свое дело.

Разъяренный трибун Доркас вышагивает во главе своей когорты; на правой стороне его лица багровеет след от удара Гая. Не дожидаясь приказа, замыкающий ряд преторианцев разворачивается, смыкаясь достаточно плотно, чтобы образовать стену щитов. Вторая линия шагает вперед для подкрепления, за ней — третья. Я нахожусь в нескольких рядах от преторианцев, но рука уже скользит по рукояти гладиуса, черпая утешение в эссенции Железа, которая вливается в меня.

Гай наблюдает за их приближением с тем же каменным выражением лица. На мгновение его взгляд пересекается со взглядом соперничающего командира, после чего он вновь бьет Бренна, вырывая из него глубокий стон.

«Стоять!» — ревет Доркас, и преторианцы позади него мгновенно замирают, как один человек. «Трибун Марий, вы арестованы за нападение на офицера, похищение человека и нарушение священной автономии другого легиона».

Звук десятков скутумов, с грохотом соединяющихся друг с другом, когда бойцы моей когорты поднимают щиты для создания ответной стены, просто оглушителен.

«Преторианцы, обнажить мечи!» — рявкает в ответ Доркас, и площадь заполняется шипением сотен гладиусов, выскальзывающих из ножен. Передовые ряды Двенадцатого отвечают тем же, доставая клинки. Сердце бешено колотится в груди, когда я выхватываю свой меч.

Я не питаю никаких иллюзий насчет наших шансов против одного из элитных подразделений Железных легионов. Пусть меня и выбрали для обучения на Fidelis, это не значит, что я равен опытному легионеру. Мы всего лишь новобранцы, а они — одни из самых профессиональных воинов в империи.

Девятихвостая плеть свистит снова: Гай наносит парню еще один удар.

«Довольно!» — гремит сильный баритон, и в наш сектор врывается новый отряд мужчин. Возглавляет его пожилой мужчина в золотой лорике, которого я не знаю.

«Кровавый Юпитер, да это же сам командующий Тир», — шепчет кадровый солдат достаточно громко, чтобы его услышали.

«Кто?» — требует ответить один из новобранцев.

«Человек, обладающий верховной военной властью над всей Агогией». По нашим рядам пробегает потрясенный ропот, и я снова вглядываюсь в пришедшего. Он старше большинства солдат, но все еще держится с силой и упругой энергией. На его шее красуется inhibitus, а руки покрыты Серебряными венами, что делает его равным Гаю по силе. Выражение лица командующего остается нейтральным по сравнению с яростным трибуна рядом. Я содрогаюсь, когда его темные глаза изучают море собравшихся бойцов Двенадцатого.

«Главнокомандующий Тир, этот человек украл одного из моих⁠—»

«Да, Доркас, я слышал твою речь». Мужчина без труда перебивает его и переводит все свое внимание на Гая, который до сих пор возвышается над стоящим на коленях убийцей Мацера. Наш командир больше не бьет его, но держит «девятихвостку» наготове, словно может опустить ее в любой момент. Даже он не смеет перечить командующему в лицо.

Соперничающие когорты пристально смотрят друг на друга с обнаженными мечами, дрожа от близости насилия. Я перехватываю рукоять гладиуса поудобнее, уже мысленно представляя, как рванусь вперед, чтобы заполнить бреши в стене щитов, когда мои товарищи начнут погибать по-настоящему.

«Этот человек убил одного из моих новобранцев из засады, главнокомандующий», — говорит Гай, когда тишина начинает давить. «Я просто осуществляю свои права».

«Его права? Это новобранец преторианцев».

«Достаточно». Тир не кричит, но его голос рассекает все протесты с легкостью меча. «У тебя есть доказательства, трибун Марий?»

«Кто из присутствующих был свидетелем смерти Мацера?» — рычит Гай, не отступая. Я вскидываю свой клинок в воздух. Вокруг меня еще около десятка новобранцев поднимают свои мечи. Железный взгляд командующего на мгновение останавливается на мне. Его пристальный взгляд настолько ощутим, что я чуть не отступаю на шаг назад, но стою на месте.

Осмотрев нас, он выглядит удовлетворенным. «Чаши весов между легионами должны быть уравновешены», — ворчит он. «Таков закон».

«Уравновешены?» — визжит Доркас, и его лицо приобретает тот же оттенок, что и багровый след, оставленный Гаем. Тир заставляет его замолчать поднятием руки.

«Они должны быть уравновешены, и теперь они уравновешены. Верни этого новобранца под опеку его трибуна, Гай».

Мрачный ропот катится по рядам Двенадцатого, когда мы понимаем, что ублюдка щадят. Преторианцы снова оказываются выше закона. Холодная ярость зажигает новое пламя в моей груди взамен угасшего. Мне уже все равно, пусть месть и кажется пустой. Уверен, что это лучше, чем терпеть такое. Я рискую бросить взгляд через плечо на нашего командира, гадая, что он замышляет.

Бренн без сознания висит на кожаных ремнях. Он бледен от потери крови, и если бы я не знал, что меньше часа назад он хохотал над убийством моего друга, то бы сказал, что он выглядит жалко. Но для меня он выглядит чересчур живым.

Лицо Гая каменное. Что-то холодное и жестокое мелькает в его глазах, и на безумное мгновение кажется, будто он окончательно потерялся в леденящих объятиях Железа. Я наполовину ожидаю, что он перережет убийце горло прямо на помосте, на глазах у Тира и всех остальных.

«Пусть этого будет достаточно, трибун», — призывает командующий, и в его собственном голосе звучит вся мощь железа. С рыком отвращения Гай швыряет «девятихвостку» на землю и делает знак Дурусу освободить Бренна.

Центурион и еще один легионер тащат бесчувственное тело через наши ряды, позволяя ногам волочиться по земле. Я мельком вижу его спину, когда они проходят мимо. Она превратилась в кровавое месиво, от которого меня едва не тошнит, но успокаивающее присутствие Символа Железа усмиряет мой желудок.

С неохотой передние ряды расступаются, позволяя забрать нашу добычу обратно к ее хозяевам. Дурус и второй солдат бросают парня у ног Доркаса, точно мешок с отходами, и разворачиваются, не отдавая салют. Они возвращаются к нашему строю трусцой.

Стена щитов смыкается за их спинами, как ворота крепости. Ни преторианцы, ни мы не убираем мечи. Доркас лихорадочно жестикулирует своим людям, которые выходят из строя и подбирают парня. Один из них вкладывает гладиус в руку потерявшего сознание новобранца, пытаясь открыть ему доступ к эссенции Железа.