Калли Пратт был основателем «Клеменси» и самым деятельным её борцом. Тридцать лет он противостоял властям государств и диктаторам, готовым притеснять людей и игнорировать закон. Он прославился борьбой с казнями по приговору государства и регулярно появлялся в американских судах, а также в Пакистане, Китае, Саудовской Аравии и добром десятке африканских стран. Его не раз арестовывали; однажды талибы в Афганистане едва не казнили его. Пратту нравилось внимание: он охотно давал яркие интервью, писал резкие статьи и авторские колонки, а в суде был колоритным задирой.

В начале ноября он прилетел в Париж и попытался связаться с отделением ФБР при посольстве США. С Паскалем Гоффом он никогда не встречался, но слышал о нём. Получив отказ в личной встрече, Пратт отправил зашифрованное письмо:

На следующий день они встретились на скамейке рядом с памятником Дуайту Д. Эйзенхауэру на Елисейских Полях. К моменту рукопожатия Паскаль уже располагал подробным досье на Пратта. Тому было пятьдесят девять, он в третий раз развёлся, имел нескольких детей от разных браков и оставался неутомимым борцом, работавшим семь дней в неделю и колесившим по миру в поисках новой схватки. Он носил очки в черепаховой оправе, а густые растрёпанные седеющие волосы почти достигали плеч. Сшитый на заказ костюм плохо вязался с карьерой адвоката, защищавшего общественные интересы. Годовой бюджет «Клеменси интернэшнл» составлял всего десять миллионов долларов — исключительно частные пожертвования, по большей части от американских некоммерческих организаций левого толка.

Пратт даже не улыбнулся и приветливо начал разговор:

— На вас прослушка?

Паскаль, неизменно безупречный джентльмен, ответил:

— Нет. А на вас?

— Я прослушку не ношу. Как и не прослушиваю телефоны, не взламываю компьютеры, не подслушиваю заключённых и не вышибаю двери без ордера.

Паскаль сохранил приторную улыбку и едва не ответил: «Ну так и мы тоже», — но понял, что это не встретит понимания. В манерах Пратта — вероятно, всегда таких — сквозило презрение к любому, кто носил значок или имел хоть какую-то власть.

Паскаль сказал:

— Ладно. Это вы позвали меня на встречу.

— Буду краток. Мы представляли двадцать семь заключённых Гитмо. «Вражеских комбатантов», как ваше правительство выражается эвфемистически. После 11 сентября ваши ребята схватили их всех, избивали, пытали и морили голодом, а затем переправили в Гитмо. Там они провели годы в одиночных камерах, пока ваше правительство неуклюже пыталось найти доказательства их причастности к терроризму. Разумеется, ничего не нашло, потому что ни у одного из наших клиентов не было связей с террористами. Двадцать три человека освобождены. Четверо всё ещё там, ждут неизвестно чего.

Паскаль смотрел на движение по проспекту и согласно кивал. Всё это он знал.

Пратт продолжил:

— За последние двенадцать лет я бывал в Гитмо больше тридцати раз. Отвратительное место. Я знаю ваших военных прокуроров — и даже не спрашивайте, что я о них думаю. Знаю десятки других защитников, в основном американцев. Смелые люди, пытаются исправить чудовищную несправедливость. Скажем так: связи у меня имеются. Ясно?

— Ясно.

— Со мной связался источник, имя которого вы никогда не узнаете, и сообщил о трёх американцах, которых удерживают в плену. Я не знаю ни где они находятся, ни кто их держит. Зато точно знаю, что ни один из моих клиентов, нынешних или бывших, к этому не причастен. Поэтому даже не суетитесь, пытаясь разыскать моих бывших подзащитных. Это будет колоссальной потерей времени, на которую, уверен, ваше правительство бросится с привычным безрассудством. Люди, удерживающие трёх американцев, не дураки, и у них полно контактов. Прослышат, что ваши шпионы их ищут, — и всё закончится плохо. Есть мирный и приемлемый выход, если ваше правительство просто будет вести себя прилично и играть по правилам.

— Чего они хотят? — спросил Паскаль.

— Обсудим завтра, когда встретимся у меня в офисе в Дублине.

— Можно спросить, почему именно Дублин?

— Можно. Это моя территория. Я ни на секунду не доверяю вашему правительству. Знай вы то, что знаю я, тоже не доверяли бы. Мой офис находится на ирландской земле, а это даёт защиту. Мне не приходится беспокоиться о слежке и взломах. В офисе на удивление мало жучков и прослушки; не случается незаконных вторжений и прочих грязных трюков, которые так любит ваша служба безопасности.

Паскаль с трудом сглотнул. Спорить было почти не с чем, да и пользы не было бы никакой.

— Завтра — довольно скоро.

— Недостаточно скоро. Сегодня седьмое ноября. Есть крайний срок, о котором поговорим завтра. Вы приглашены, и я хочу, чтобы вы привели заместителя директора ЦРУ. Бог знает, сколько их там, но мне нужен человек, наделённый полномочиями. И ещё вице-консула из Госдепартамента, работающего в Дублине.

— Заместителю директора придётся прилететь из Вашингтона.

— Между сегодняшним днём и завтрашним хватает рейсов. Наверное, и целый флот частных самолётов имеется. Организуйте. Завтра в четыре часа дня в моём офисе в районе Бридж-стрит. Уверен, ваши ребята уже сейчас за ним следят. И никаких фокусов. Никакой прослушки, никаких скрытых микрофонов. На входе вас проверит наша охрана.

— Хорошо. Будем.

— Отлично. И пришлите по электронной почте имена двух остальных. Всего трое, не больше.

С этими словами Калли Мартин Пратт встал и, больше ничего не сказав, ушёл.

Без четверти четыре следующего дня Паскаль Гофф и ещё двое вошли в приёмную «Клеменси интернэшнл». Декстера Масеаса прислал директор ЦРУ Тревор Киф; формально Масеас не был заместителем директора, но Пратт его кандидатуру одобрил. Посольство США в Дублине направило вице-консула Альберта Левондоски, кадрового дипломата Госдепартамента, привыкшего разбирать сложные дела. Гостей проводили в небольшой конференц-зал, где они прождали десять минут. Ни кофе, ни воды никто не предложил. На стенах висели фотографии людей без указания имён; американцы предположили, что все они — клиенты «Клеменси».

Вошли двое охранников в тёмных костюмах, поздоровались и попросили снять пиджаки. Гостей обыскали и проверили ручным детектором, который ни разу не пискнул и не мигнул. Получив разрешение, они снова надели пиджаки и вслед за охраной прошли в кабинет Пратта — просторную комнату с большим заваленным бумагами столом посередине и множеством фотографий на стенах. На большинстве Пратт был запечатлён в действии: в суде или перед микрофонами.

Пратт встретил их со всеми полагающимися любезностями и предложил сесть за небольшой, тоже захламлённый стол для совещаний. Светской беседы не последовало. За спешку, с которой созвал встречу, Пратт не извинился, о напитках никто не упомянул.

Он сразу перешёл к делу:

— Со мной связались по совершенно закрытым каналам и попросили стать посредником между группой, удерживающей трёх заложников, и вашим правительством. Мне сообщили, что все трое живы, в безопасности и здоровы, хотя всё может измениться в одно мгновение, если условия не будут выполнены. Предложение простое, по крайней мере на первый взгляд. Цена благополучного освобождения Шенгена, Снайдера и Таннера — сто миллионов долларов.

Никто не выразил удивления. Все трое вместе с начальством всю ночь строили догадки о размере выкупа. Сто миллионов тоже упоминались, хотя в целом эту сумму считали завышенной.

Не дав им ответить, Пратт продолжил:

— Прежде чем вы произнесёте то, что, как я знаю, собираетесь произнести, позвольте заверить: никто из причастных не поверит вашим словам. Ваша позиция — вы не ведёте переговоров с террористами, но это, конечно, всего лишь поза. Фраза, которую вы обязаны произносить. На самом деле вы ведёте переговоры и будете вести. Упрётесь, господа, — пожалеете.