— И это ошибка банды, которая ошибалась редко. Могли бы сразу расписаться своими именами. Итак, кто-нибудь сомневается, что все три похищения — дело рук одних и тех же мерзавцев? Кто-нибудь?

За столом дружно покачали головами. Лица нахмурились.

— Тогда кто они?

Головы перестали качаться. Брови сошлись ещё сильнее.

Киф ответа и не ждал.

— Мы многое предполагаем, и пока приходится работать с предположениями. Им нравится Париж, потому что это Париж: сюда приезжают миллионы американцев. Сколько их было в прошлом году, Сандра?

С дальнего конца стола отозвалась Сандра:

— Около четырёх миллионов. По-прежнему самое популярное зарубежное направление у наших туристов.

— Вот именно. Лёгкая добыча. Вокруг полно молодожёнов, которые без ума друг от друга и больше почти ничего не замечают. Мы также предполагаем, что банда из Северной Африки, хотя описания очевидцев оставляют желать лучшего. Благодаря колониализму во Франции полно алжирцев, марокканцев и других африканцев. Идеальное место, где Восток встречается с Западом и кто-то, затаивший обиду, может наткнуться на бывших американских военных.

— Можно обсудить военную версию? — спросил Лофтон. — Потому что меня она не убеждает, Тревор. Да, все трое носили форму, но я не нашёл ничего, что говорило бы об их близости к вооружённому конфликту или хотя бы опасной зоне. Шенген вообще не выезжал из страны. Таннер три месяца прослужил на корабле в Тихом океане. Снайдер провёл год на базе в Корее.

При таком недостатке разведданных спорить и анализировать было почти нечего. Люди опытные, они не хотели выдвигать голословную теорию, которую не сумеют отстоять. Зачем подставляться, размахивая знаменем, которое и поднимать-то не собирались?

Наконец Шмидт из оперативного управления сказал:

— У меня два вопроса.

— Давай.

— ФБР или другие ведомства участвуют?

— Что касается ФБР, я вчера вечером говорил с Хаффом. Похоже, он с радостью спихнёт дело. Это не внутренняя история, а проблем у него своих хватает. Что знают остальные клоуны, я никогда толком не понимаю, но не думаю, что это попало в их поле зрения.

— Ладно. Второй вопрос. Белый дом в курсе? Если нет, надо ли его поставить в известность?

— Нет. И пока рано.

Челси в понедельник утром позвонила начальнице — в третий раз с момента возвращения.

Она подумывала заехать в офис на несколько часов, главным образом чтобы повидать всех и успокоить коллег. Но мысль о том, что придётся непрерывно лгать друзьям, была невыносима. Визит обернулся бы бесконечными разговорами и расспросами о её здоровье, о Поле и о том, когда он сможет вернуться. Она похудела, и это непременно заметят, особенно после того, как перед свадьбой изнуряла себя тренировками, добиваясь идеальной формы. А теперь, всего две недели спустя, была бледной, осунувшейся и чувствовала себя такой же подавленной, как выглядела. В эти дни она редко улыбалась и знала, что долго изображать улыбку не сможет.

Челси была уверена, что сумеет вести дела клиентов и работать с документами из дома. Начальница, её подруга, сочувствовала Челси и была готова идти навстречу. Она настояла на том, чтобы привезти несколько папок к Челси в квартиру. В понедельник ближе к полудню они выпили кофе и поговорили о работе. Начальнице хватило такта не засиживаться и почти ни о чём не расспрашивать.

Для вылазки в другой мир трое детективов сменили пиджаки и брюки на джинсы и кроссовки. Их всё равно будут замечать, но приезжими там будут не только они. Жан-Пьер вёл свою полицейскую машину без опознавательных знаков, детектив Сахар сидел рядом, а Паскаль Гофф расположился один на заднем сиденье и радовался, что его взяли. Полчаса они ползли в плотном потоке, выбираясь из одиннадцатого округа, пока не добрались до восемнадцатого — обширного района неподалёку от Северного вокзала. Они оказались в квартале Барбес, давнем прибежище иммигрантов из десятков стран, прежде всего Африки и Индии. Формально это ещё центр Парижа, но до изысканных, куда более престижных Сен-Жермена, Елисейских Полей и Маре отсюда словно до другого мира.

Сахар взял на себя роль штурмана, показывая:

— Здесь поверни. Я знаю парковочное место на той улице.

Он был тунисцем во втором поколении. Его дед с бабкой приехали в Париж в 1920-х годах, спасаясь от нищеты и преследований. Сахар давно служил в DGSI и был одним из самых осведомлённых детективов службы, когда неприятности касались «африканских колоний».

Они незаконно припарковались на тротуаре перед фруктовой лавкой. Торговец выскочил было ругаться, но увидел Сахара, замолчал и кивнул. Никаких проблем.

Они петляли по узким улицам и шумным рынкам. В толпе было не протолкнуться. В воздухе смешивались десятки языков и густые запахи жареной рыбы и яиц, солений, специй, баранины, свинины и пирожков с мясом и луком. Почти все женщины были в хиджабах. Из старых колонок над прилавками гремела арабская музыка. На следующей улице было несколько тише. Торговцы — индийцы и пакистанцы — предлагали дешёвую одежду, ношеную обувь, краденые телефоны и часы, пластиковую кухонную утварь и туалетные принадлежности.

В переулке Сахар остановился:

— Лучше подождите здесь. Возьмите кофе за углом, я вернусь через пятнадцать минут. — Он исчез в небольшой лавке, торговавшей плиткой и строительными материалами.

Они купили кофе в турецкой закусочной, сели под навесом и стали смотреть на нескончаемый поток людей — иммигрантов, которые едва сводили концы с концами и покупали на рынках, потому что там было так дёшево.

— Кто такой Экбар? — спросил Паскаль.

— Контрабандист. Их тут хватает. Многое из того, что видишь в продаже, не совсем законно, но это их экономика. Иначе им не выжить. Экбар — наш давний знакомый. Лет двадцать назад получил срок за торговлю наркотиками, отсидел, теперь продаёт плитку, кирпич и краску. Но связи с подпольным миром у него по-прежнему очень крепкие.

— Он осведомитель?

— Временами. И обычно надёжный. Хотя, по правде говоря, в этой яме никогда не знаешь, кому можно доверять.

— Наверное, как на Уолл-стрит, — сказал Паскаль, и оба рассмеялись.

Жан-Пьер сказал:

— Экбар марокканец, и лучше него никто не расскажет нам о слухах оттуда. Сахар общается со всеми и имеет осведомителей из полудюжины стран этого региона.

— А у тебя нет назойливого ощущения, что мы слишком многое предполагаем? Шныряем по Барбесу, потому что наш единственный подозреваемый, возможно, из Северной Африки? По-моему, это натяжка, нет?

— Возможно. Но сейчас у нас больше ничего нет. Мы имеем дело с хорошо организованными ребятами, которые с каждой попыткой становятся лучше. Улик оставляют мало. Только подумай, чего стоит организовать похищение трёх пар прямо с улицы среди бела дня так, чтобы никто ничего не заметил. Потом надо устроить выплату выкупа и удерживать трёх заложников. Теперь у них это так ловко получается и столько денег приносит, что вряд ли они остановятся.

— Тогда Вашингтон всерьёз захочет предать дело огласке. Представляешь предупреждение Госдепартамента не ездить во Францию из-за похищений?

— Нет, Паскаль. Такого нельзя допустить.

Паскаль отпил крепкого сладкого кофе и причмокнул:

— Вашингтон уже спрашивает, почему всё это замалчивают. Рано или поздно история попадёт в прессу. У меня чувство, что они хотят управлять тем, как её подадут.

— Этого нельзя допустить.

Сахар вернулся через десять минут и заказал кофе. Он мрачно покачал головой:

— Ни слова. Вообще ничего. О недавних похищениях ради выкупа он не слышал. Расставит свои сети, прислушается там, где надо, но пока ничего даже отдалённо похожего.

Жан-Пьер кивнул:

— Ладно. Кто следующий?

— Осведомителей у меня достаточно. Есть профессионалы, есть пацаны, которых я арестовывал и которым предстоит суд. Начну прижимать. — Он отпил кофе, допил остальное и сказал: — Тут за углом есть ещё один человек, с которым я хотел бы встретиться, раз мы уже здесь. Шанс небольшой, но он алжирец и раньше помогал.