— Лоуэлл и Сэм категорически против того, чтобы мы звонили в ФБР, — сказал Фриц. — Они думают, что эти мерзавцы могут следить за нашими телефонами. Они уже взломали компьютерную систему в офисе Лоуэлла. Он сказал, что звонок в ФБР может стоить обоим жизни. Всё дело в деньгах: чем скорее мы их передадим, тем скорее увидим наших детей.

— Не могу в это поверить, — пробормотала она.

— Знаю, знаю.

— Но они же в свадебном путешествии. В Париже.

— Уже нет.

— С нас требуют два миллиона?

— Два миллиона с Клейбернов. Нам ещё не звонили и суммы не называли.

— У нас нет двух миллионов.

— Знаю. Лоуэлл сегодня в семь вечера вылетает из Даллеса в Париж. Ему велели заселиться в определённую гостиницу. А что будет потом — кто знает.

— Значит, сидим и ждём.

— Сидим и ждём. Есть видео. — Он достал из кармана брюк одноразовый телефон. — Они прислали его Клейбернам сегодня в десять утра. — Он нажал кнопку и показал экран жене. Одинокая фигура в тёмной комнате; с неё снимают чёрный капюшон — и вот перед ними их прекрасная невестка. Три вопроса. И всё.

Линзи снова закрыла лицо руками и разрыдалась.

Когда Пол приходил в сознание, он понимал, что задыхается. Толстый капюшон, надетый на голову, был завязан вокруг шеи, и с каждым вдохом в душном воздухе, которым ему приходилось дышать снова и снова, становилось всё больше углекислого газа. Эти болваны понимали, что убивают его? Им было всё равно? Или именно этого они добивались — медленной мучительной смерти от удушья? Пробуждаясь после обрывков сна, он не знал, задремал ли или потерял сознание от углекислого газа.

Волосы и шея промокли от пота. Сердце и лёгкие работали на пределе, а он отчаянно пытался замедлить их работу. Боль в кистях, руках, ногах и ступнях лишь усугубляла мучения. От многочасовых пут онемело всё тело. Запястья были крепко связаны за спиной, плечи и локти горели от боли. Лодыжки стянули так туго, что кости словно соприкасались друг с другом. Он не представлял, который час, а значит, не знал, сколько провёл во мраке, таком непроглядном, что ему казалось, будто он уже умер. Он много часов не пил. Хотел есть, но голод был ничто по сравнению с огнём в суставах. В каждом суставе. Он лежал на правом боку и не мог повернуться на левый. Путы на лодыжках были соединены с путами на запястьях. Он по меньшей мере однажды обмочился, и в паху ещё было мокро. Он пытался успокоиться, но тут же думал о Челси.

Первым звуком за долгие часы стал громкий щелчок двери — где бы она ни находилась. Сильные руки схватили его, перевернули и ослабили верёвку, связывавшую запястья и лодыжки.

— Садись, — прорычал кто-то и сдёрнул ноги Пола с койки на пол.

— Где моя жена? — спросил он таким пересохшим голосом, что сам себя не узнал.

— Заткнись. Сиди здесь. Смотри на свет. Это камера, ты обращаешься к своим родителям: Фрицу и Линзи Таннер, 274 Ист-Норидж-драйв, Александрия. — Голос явно мужской, с лёгким акцентом. Жёсткий, раздражённый.

Тяжёлый капюшон сняли, и свет ослепил Пола. Он отвернулся и жадно вдохнул столько воздуха, сколько смог.

— Как тебя зовут? — потребовал другой голос.

— Где моя жена?

Удара он не видел. Тыльная сторона тяжёлой ладони хлестнула его по лицу, оглушив.

— Чёрт! — выдохнул он, хватая воздух и готовясь к следующему удару. Он практически сидел на собственных руках.

— Просто отвечай на вопросы. Как тебя зовут?

— Как тебя зовут? — Он выплюнул слова и почувствовал вкус крови. Второй удар пришёлся в голову, по левому глазу. Он ничего не видел и был просто боксёрской грушей, неспособной защититься. На флоте он прошёл базовую подготовку по боевым искусствам и мог выстоять в любой драке. Но это не была драка.

С того мгновения, как доктор Лоуэлл Клейберн вошёл в главный терминал международного аэропорта Даллес, он почти физически ощущал, что за ним наблюдают. Он знал: где-то рядом есть человек, связанный с преступниками, которые держат его дочь и зятя. А меньше всего ему сейчас хотелось встретиться с кем-либо взглядом, поэтому он не снимал тёмных очков, низко надвинул кепку «Ред Сокс» и изо всех сил старался не озираться. Да и что ему следовало делать, заметив подозрительного человека? Нелепая мысль. Тот, кто за ним наблюдал, умел следить, оставаться в тени, знал правила этой игры. Лоуэлл был всего лишь пешкой, обычным хирургом, который менял людям изношенные суставы и понятия не имел, что ждёт его во Франции. Более или менее уверен он был лишь в одном: вскоре придётся расстаться с двумя миллионами долларов. Он переведёт деньги, которые уже никогда не вернёт, в обмен на шаткое обещание вернуть Челси. Будь её освобождение гарантировано, он с радостью отдал бы всё. До последнего цента.

Он зарегистрировался на рейс без багажа, только с небольшой ручной кладью, вытерпел унижения досмотра, доехал на поезде до терминала «A», убил час над салатом от шеф-повара, не сумев проглотить ни кусочка, и наконец предъявил билет у выхода на посадку. В одну сторону.

— Ага, летите в Париж и обратно не собираетесь? — улыбнулся сотрудник, словно эта миленькая шутка была его собственным изобретением. Разве не каждый мечтает остаться в Париже навсегда?

— Может, и не вернусь, — ответил Лоуэлл с улыбкой. Если бы тот знал, при каких обстоятельствах. При стольких неизвестных обратный билет было невозможно забронировать.

Он устроился в удобном кресле бизнес-класса, закрыл глаза и слушал, как бортпроводницы приветствуют пассажиров на французском и английском. Когда все заняли места, они появились с подносами высоких узких бокалов шампанского, и Лоуэлл сказал:

— А почему бы и нет? — Первый глоток был восхитителен. Он снова закрыл глаза.

В Париже он бывал лишь однажды. Много лет назад Джастин затащила его туда на неделю по случаю дня рождения, с обычным набором туристических достопримечательностей. Отдых в его представлении никак не сводился к многочасовому сидению в уличном кафе с разглядыванием других туристов, полусонному хождению по музеям и, что хуже всего, трёхчасовым ужинам стоимостью больше тысячи долларов, включая вино. Любви жены к Парижу он не разделял и с тех пор находил предлоги отдыхать в других местах. По-настоящему ему нравилось ловить рыбу в горных речках с друзьями — только мужской компанией — и несколько раз за лето ездить с Сэмом на игры «Ред Сокс».

Объявили пятнадцатиминутную задержку — на обоих языках. Лоуэлл позвонил Джастин узнать новости. Она не выпускала телефон из рук и ждала звонка, любого звонка, связанного с Челси. Сэм поехал к себе за одеждой, и ей отчаянно хотелось, чтобы он вернулся. В доме стояла невыносимая тишина. Часы словно остановились. Ничего больше не было как прежде, а ей нужно было с кем-то говорить о Челси. Лоуэлл пообещал позвонить через восемь часов, когда приземлится в Париже, сказал, что любит её и всё наладится, хотя оба понимали: он понятия не имеет, как всё сложится. Наконец он закончил разговор и убрал телефон. Незаметно для себя задремал, но через несколько мгновений проснулся, когда бортпроводница подливала ему шампанское. Возражать он не стал.

За свои пятьдесят восемь лет он мог вспомнить лишь один похожий кризис — кошмар, который, едва начавшись, казался бесконечным. Когда Сэму было семнадцать, он ехал пассажиром в машине друга, который был под кайфом и гнал на большой скорости. Они пили пиво и курили марихуану. На обледенелом мосту машина перевернулась, оба получили тяжёлые травмы. Несколько дней Лоуэлл и Джастин мерили шагами коридоры перед палатой интенсивной терапии, пока хирурги сменяли друг друга и сообщали мрачные прогнозы. Сэм, скорее всего, не выживет. Потом — выживет, но будет парализован на все четыре конечности. Затем — если повезёт, к нему может вернуться подвижность рук и кистей. Они перестали различать дни и ночи, забыли о распорядке, приёмах пациентов и встречах, прежде казавшихся такими важными. Им повезло. Через тридцать один день Сэм вышел из больницы без трости и с таким упорством взялся за реабилитацию, что удивил всех. Через год после аварии физически он был ничуть не хуже любого школьного спортсмена.