— Да, — ответил Вайд, захлопывая крышку ноутбука.

— Когда именно произошло ваше пробуждение? Нам нужны точные данные для протокола синхронизации.

Пока Вайд кратко отвечал, второй мужчина достал высокотехнологичный аппарат. Раздался тихий щелчок — вспышка зафиксировала сетчатку глаза Вайла, затем у него взяли отпечаток пальца и крохотную каплю крови для анализа ДНК-кода.

— Обязательная процедура регистрации для всех пробужденных, — пояснил первый агент, убирая приборы в кейс. — Сами по себе вы сейчас не представляете угрозы обществу, так как еще не прошли Истинное Пробуждение. Однако статистика неумолима: не у всех психика остается стабильной после того, через что проводит Система Разума. Нам нужно внести вас в базу данных для обеспечения минимальной безопасности.

Они развернулись к выходу, но Вайд, чей разум теперь работал в режиме Маркиза, холодно спросил:

— Как вы так быстро узнали о моем пробуждении?

Агент на мгновение замер у двери.

— Ваше состояние отслеживалось диагностическим оборудованием больницы, которое зафиксировало всплеск нейронной активности. К тому же, Администрация мониторит все запросы по ключевым словам Системы в режиме реального времени. Вы искали слишком много информации за раз, Вайд.

Он поправил очки и добавил, понизив голос:

— Способ Истинного Пробуждения прост: контракт с Администрацией. Вы подписываете бумаги и получаете единовременную выплату в 10 миллионов кредитов на любой указанный счет. Этого хватит, чтобы ваша семья ни в чем не нуждалась десятилетиями. Затем вы проходите через Обелиск. Администрация делает такие щедрые поощрения, потому что Обелиск — это передовая. Нам нужны те, кто будет сдерживать натиск монстров Мира Разума ТАМ, чтобы они не просочились СЮДА. Это сделка: жизнь за безопасность мира.

Когда «джентльмены» ушли, Вайд долго сидел, глядя на свои руки. 10 миллионов кредитов. И пожизненное изгнание в мир, где смерть поджидает за каждым углом.

Он снова открыл ноутбук, лихорадочно ища информацию об оценках достижений. «Успешно», «Хорошо», «Великолепно» — эти три оценки были общеизвестны и считались стандартными. Были смутные слухи о ранге «Божественный», доступном лишь единицам в истории. Но сколько бы он ни листал страницы, он не нашел ни единого упоминания об оценке «НЕВОЗМОЖНЫЙ».

Вайд закрыл глаза. Значит, то, что он совершил в испытании вместе с Маркизом, выходило за рамки даже самых смелых представлений Администрации. Его оценка была аномалией.

Глава 13. Искры в пепле

Выписка из больницы не принесла того облегчения, о котором я грезил в стерильных стенах палаты. Вместо долгожданной свободы я оказался в новой, еще более тесной тюрьме — в комнатушке, которую отец снимал за жалкие сто кредитов в месяц в одном из самых депрессивных районов города. От былой роскоши нашего особняка, который я смутно помнил сквозь пелену пятилетнего сна, не осталось даже воспоминаний. Здесь всё было пропитано запахом старой пыли, дешевого пластика и безнадеги. В комнате не было ни нормальной кухни, ни базовой бытовой техники — лишь голые стены и две узкие кровати.

Отцу, должно быть, было невыносимо трудно привыкнуть к этой нищете. Человек, который своим недюжинным трудом и врожденным талантом поднялся из самых низов, не имея даже университетского образования, снова оказался на дне. Но он не жаловался. Первые два дня он самоотверженно возил мою инвалидную коляску по разбитым тротуарам, подставляя мое бледное лицо жидкому солнцу, пробивающемуся сквозь защитный купол Обелиска. Он стал удивительно разговорчивым, словно пытался выговорить всё то, что копилось в нем за те пять лет, пока я лежал бревном в био-капсуле.

Но мир не был таким спокойным, каким хотел его представить отец. Его телефон разрывался от звонков каждые десять минут. Когда он уходил на изматывающие смены водителем грузовика, я находил в ящиках стола горы долговых расписок и уведомлений о просроченных платежах.

— «Это вполне логично, Вайд», — проскрипел в мозгу сухой, лишенный эмоций голос Ученого. — «Биологическое поддержание функций организма в коме в течение пяти лет — это не благотворительность. Твой отец не просто разорился — он сжег свою жизнь дотла, чтобы оплатить счета за твое существование. Он погряз в долгах, которые при текущем уровне дохода не выплатить и за столетие».

Я смотрел на свои ноги, которые ощущались как чужеродные куски дерева. Врачи были категоричны: Система Разума вернула мне власть над руками, но нервные окончания ниже поясницы мертвы. Психолог из администрации лишь закрепил этот приговор: полное восстановление невозможно.

— Чем же мне заняться в этом мире? — шептал я, глядя на смог, висящий над городом.

Мир был жесток. Века радиации после атомных катастроф мутировали человеческий мозг, создав сродство с Миром Разума. Переселенцы привезли Обелиски, чтобы защитить нас от радиации.

— «Человек — это прежде всего его когнитивный багаж», — менторским тоном отозвался Ученый. — «Чтобы принять решение, нужно иметь базу данных. У тебя нет ни опыта, ни навыков. Твой выбор будет не актом воли, а судорожным движением в единственную открытую щель».

— Заткнись, — мысленно отрезал я.

Идиллия закончилась, когда в дверь начали ломиться. Громилы-коллекторы угрожали вырвать петли, если «старик» не выйдет. Выкатившись в коридор, я прямо спросил о сумме долга.

— Сто тысяч кредитов, калека, — сплюнул вожак. — И это только нам. Твой отец задолжал всем группам в этом секторе. С его жалкими восьмью сотнями кредитов в месяц, заработанными на износ, он скорее сдохнет за рулем, чем расплатится. У него осталось мало времени.

— Я верну всё через неделю, — мой голос прозвучал неожиданно ледяным.

Громилы ушли, пообещав «снять шкуру» с отца, если я солгал. А Ученый разразился едким смехом.

— «Вернешь? Как? Ты — физический балласт. Твой единственный шанс — Маркиз, но ты его больше не услышишь. Та запредельная нагрузка, которую он взял на себя в битве с Синим рангом, привела к его дезинтеграции в твоем сознании. Ничего не бывает бесплатно, Вайд. Ты использовал силу, которую тело не могло вместить, и теперь ты остался один».

В груди кольнуло. Маркиз исчез? Мой единственный союзник в том аду?

На следующий день я поехал в Администрацию, надеясь устроиться инструктором для детей. Наставлять можно и сидя в кресле. Меня перенаправили в тренировочный лагерь на окраине купола. Там меня встретили насмешками. Инвалид-учитель? Это казалось абсурдом, пока на шум не вышел главный инструктор — массивный мужчина, чье тело было покрыто шрамами, как картой сражений. Он велел пропустить меня.

Мы вышли к тренировочной арене. Там двое парней жарко сражались на мечах. Лязг стали, запах пота, резкие выдохи… В ту же секунду мое сердце забилось в бешеном ритме. Мышцы рук невольно напряглись, вспоминая тяжесть клинка в битве с кентаврами. Я буквально воспылал. Вся та ярость, весь тот опыт заставили мою кровь закипеть. Я хотел быть там, на песке. Я жаждал удара.

Главный инструктор внезапно замолчал. Он подошел ближе и заглянул мне прямо в глаза. В этот момент мое лицо изменилось. Маска спокойного калеки сползла, обнажив хищный, застывший взгляд человека, видевшего бездну. В моих зрачках отразилось не просто желание, а холодное, выверенное намерение убивать.

Инструктор долго смотрел на меня, и в его взгляде появилось нечто похожее на уважение, смешанное с опаской.

— Знаешь, парень, — тихо, но веско произнес он. — Я повидал немало бойцов. Но твои глаза… они другие. В них нет жажды денег или славы. В них горит пожар, который невозможно потушить. Ты — человек, который ставил на кон свою жизнь не один раз, и делал это не из глупости, а из необходимости выживать. Я вижу в тебе тень смерти.

Он сделал паузу, обводя рукой арену.

— Но скажи мне честно: ты пришел сюда учить детей, потому что тебе нужно прокормить отца? Или ты пришел, потому что жаждешь снова почувствовать вкус битвы, пусть даже наблюдая за другими? Ты хочешь дать им знания или ты просто ищешь способ вернуться в тот ад, из которого выбрался?