Не надеялся выбраться отсюда живым.

Я молчал, барабаня пальцами по рукояти топора. Я не пользовался им в бою, но всегда носил с собой. Он был скорее символом, нежели оружием.

И когда-то давно принадлежал моему отцу.

Взгляд скользнул по залу. На лицах воинов — ни тени сомнения в необходимости наказания. Так было заведено испокон веков: кровь за кровь, плоть за преступление против чести Дома.

У нас не прощают того, кто позорит имя рода.

— Скажи мне, Эгилл… Правда ли, что ты надругался над рабыней из Дома Болго?

— Нет, неправда! — Под испытующим взглядом моих сощуренных глаз паренек приуныл. — Она сама хотела.

— Она рабыня. У нее нет собственных желаний, есть только воля хозяина. Ты же позарился на чужое.

— Я заплачу откуп золотом! У меня есть...

— У тебя ничего нет, — перебил я. — Потому что сейчас я решаю, сколько стоят твои прегрешения. И каким будет твое наказание.

Мальчишка побледнел.

Я видел это десятки раз. Как уходит румянец, как трясутся губы. Как теряет силу духа тот, кто минуту назад считал себя непоколебимым.

— Дом Болго требует твоей крови. Если я не накажу тебя, наш союз будет разрушен. А я не собираюсь терять такого сильного союзника из-за того, что ты не умеешь держать штаны застегнутыми.

Кто-то из воинов хмыкнул, но быстро заткнулся под взглядом Торварда.

Тот, как всегда, молчаливо стоял справа от кресла. Широкоплечий, с бритыми, как у меня, висками, с такими же темными волосами, собранными на затылке.

Все говорили, что мы похожи, как братья. Я бы о таком только мечтал.

Воины терпеливо ждали моего решения. Эгилл — больше прочих.

Если бы судил другой вождь, велел хотя бы лишить его пальца. Будь на моем месте сам Болго, лишил бы руки.

Мой отец так и вовсе заставил бы Эгилла биться один на один с воином оскорбленного Дома. До смерти одного из них.

Однако на мой взгляд совершенное им преступление не стоило такой суровой платы.

И все же Эгилл не мог отделаться откупом. Как я и сказал, Дом Болго требовал крови. А он нужен мне для нового витка войны.

Кроме того, проявить слабость и пожалеть мальчишку я не мог. Если он хотел быть частью Дома Торн, должен хорошенько выучить правила.

— Кончик мизинца.

В зале повисла тишина. Ресницы Эгилла дрогнули, глаза расширились. Он не верил, что отделается так легко.

Я поймал быстрый взгляд Торварда. В нем читалось сдержанное удивление. Торвард, как и все здесь, ждал крови.

Но мой верный соратник должен был уже изучить меня. Я не боюсь жестокости. Я боюсь жестокости бессмысленной.

— На левой руке, — добавил я.

Правой Эгилл метал топорики.

Кость будет цела. Со временем он приноровится и сможет управляться этой рукой как обычный человек.

Я поморщился. Я не должен сейчас думать о будущем Эгиля. Лишь о том, чтобы он усвоил урок.

И все же внутри что‑то сжималось. Даже такой мягкий приговор — это навсегда. Это боль, это вечное напоминание.

Но иначе нельзя. Иначе завтра кто‑то другой решит, что можно брать чужое без борьбы. Безо всякого права.

И тогда в Непримиримых Землях воцарится хаос.

— Надеюсь, это научит тебя пониманию, что от чужих рабынь стоит держаться подальше.

Эгилл дернулся, но его держали крепко.

Я кивнул, и его потащили во двор, к колоде. Торвард отправился исполнять мое веление.

В глазах многих воинов я видел то же, что порой слышал за спиной. Я “правильный”, справедливый вождь.

Но были и другие взгляды и шепотки. Дескать, я слишком мягкосердечен. И быть может, своим последним решением я дал им повод в этом увериться.

Пусть смотрят. Пусть шепчутся.

Я не для того сменил отца в этом кресле, чтобы стать его тенью.

Я хотел, чтобы наши воины жили достаточно долго. Чтобы мои воины могли рассказать внукам, как вождь когда-то сохранил им жизнь.

Я хотел, чтобы даже в Непримиримых Землях, где ежечасно проливалась чья-то кровь, оставалось место для справедливости.

Вечером я пришел к Герде.

Старуха лежала в каморке над очагом. Я велел вырубить в камне проем и положить туда лежанку, когда она начала постоянно мерзнуть и перестала вставать.

Воины крутили пальцем у виска: рабыня, дряхлая, немощная, а вождь носится с ней как с родной. Я не объяснял своих решений.

Я никому никогда ничего не объяснял.

— Мрачный, как туча, — прошамкала Герда и обессиленно прикрыла глаза. — Опять учил уму-разуму своих горемык?

— Судил.

— Кого?

— Молодого дурака. Позарился на чужое.

Герда хмыкнула, но тут же закашлялась.

Я присел рядом на корточки, положил руку ей на лоб. Горячий, как камень над очагом.

И что с этим делать? Лекарей в Доме Торн не было — только рабыня-знахарка, которая умела заговаривать пустяковые раны. Старухе это не помогало.

— Принес чего? — ворчливо осведомилась Герда.

— Мяса.

— Жевать нечем. Зубы выпали, помнишь?

— Помню. Порежу.

Герда открыла мутные глаза. Однако в их глубине я видел все тот же острый взгляд, который помнил с детства.

На миг мне стало не по себе. Только она умела так смотреть. Будто видела не вождя, а того мальчишку, которого когда-то вытащила из горящего дома.

— Тяжело тебе, — вздохнула Герда.

— Нет.

— Врешь. Я чую.

Я промолчал. Достал из-за пояса нож и начал резать мясо на мелкие куски. Чтобы она могла глотать, почти не жуя.

Руки двигались, а мысли были далеко.

— Как твоя фальшивка?

Я замер. Отложив нож, медленно поднял рукав полотняной туники.

Серебряный обруч врезался в кожу предплечья. В его центре тускло мерцал Клык Ульгра, кристалл размером с фалангу пальца.

Но он — не фальшивка. Фальшивка — я сам.

В этот кристалл был заключен дар самого бога.

А может, душа того, кого он отметил. Того, кто может исполнять его волю. Того, кто имеет право называться не просто мужчиной, а вождем.

Я украл это право у главы первого побежденного мной Дома.

Тогда Клык Ульгра ярко сиял. Теперь огонь в сердцевине едва теплился. Кристалл был серый, мутный, как глаза умирающей старухи.

С одной-единственной угасающей искрой внутри.

— Все хуже, — хмуро сказал я.

— Я вижу.

— Он гаснет. Или я гасну, не знаю.

Когда я поднес Герде мясо в глиняной плошке, она протянула иссохшую руку и коснулась моей щеки. Ладонь шершавая, теплая.

Такая же, как в детстве, когда она лечила мои порезы и убеждала, что все будет хорошо.

— Ты пытаешься владеть тем, что тебе не принадлежит, — тихо проронила Герда.

— Я заработал Клык по праву, — прорычал я.

— Но сила в нем — не твоя.

Знаю. И когда узнают другие…

Я, вожак, стану изгоем.

— Однажды этот дар истает. Что тогда, мальчик?

— Не называй меня мальчиком.

— Ты всегда был им для меня, — улыбнулась Герда. — Им и остался. Только спрятал того мальчишку где-то глубоко.

О чем она? О том, что я изменился? А как иначе, когда проходишь через все, через что прошел я? И в конце концов вырываешь у судьбы право стать вождем?

Герда снова закашлялась. Кашляла долго, надрывно. Я смотрел, как сотрясается ее худощавое тело под одеялом.

Знал, что все равно ничем не могу помочь.

Когда кашель стих, она вытерла губы и в упор взглянула на меня.

— Будь твоя мать здесь, сказала бы то же, что и я. Ты хоть изредка вспоминаешь ее?

Я дернулся, будто меня ударили. Отрезал:

— Не твое дело.

— Мое. Я ее хоронила. Я слезы твои вытирала. Так что мое.

Я сжал кулаки. Клык на предплечье вспыхнул ярче. На кончиках моих пальцев загорелись болезненные фиолетовые нити.

Но если я кому и причинял сейчас страдания, так только самому себе.

Я заставил напряженные плечи расслабиться, кулаки разжаться, а нити погаснуть. Оправил рукав туники, скрывая Клык.

Развернулся, чтобы уйти.

— Поешь и засыпай.

— Я скоро засну насовсем, — тихо отозвалась Герда.

На это сказать мне было нечего.