— Так рабов элькхе не держат, — наморщив носик, сказала она. — Только наемников. Как же, ведь жизнь мужчин священна, а любой их труд требует достойной платы!

Роуз закатила глаза, отчетливо показывая, что думает о нравах элькхе.

Я задумчиво покивала.

— А что значит “личная” рабыня?

— Ну… Это значит, что рабыня предназначена для всех мужчин Дома. Или только для его главы.

Я похолодела. Предназначена?

Нет, даже думать об этом не хочу.

— Какие есть еще? — твердым голосом спросила я.

Мне нужно знать все возможные пути развития событий.

— Гостевые, детородные и служанки, — охотно сообщила Роуз. — Самые привлекательные обычно служат “личными” или “гостевыми”. Развлекают гостей Дома и выполняют их прихоти. Для этого им, конечно, нужна яркая внешность. Ну и молодость.

Я поморщилась.

— Дай угадаю, а детородные должны отличаться отменным здоровьем и рожать элькхе наследников?

Даже не знаю, чья участь хуже. Хотя нет, все-таки знаю.

— Да. Ну а все остальные обычно становятся простыми служанками.

Я насчитала дюжину пленниц. Львиная доля находящихся на помосте на первый взгляд подходили под все категории. А это увеличивало шансы Кьярго и других работорговцев заработать кучу золотых монет.

Я прикрыла глаза. Как же хотелось, чтобы все происходящее вдруг оказалось лишь сном…

Но я все же нашла в себе силы расспросить Роуз. Мне нужна была информация.

Оказалось, у торговли рабынями был свой заведенный порядок. Распорядитель торгов называл сначала самых ценных из них, подходящих на роль личных и детородных. Затем начинались торги.

Те, кто назначал самую высокую цену, забирал рабынь в свой Дом. Главы самых бедных Домов обычно ждали до последнего, забирая самых неказистых, старых или неумелых.

— Ты постоянно говоришь “Дом”, — заметила я. — Это значит что-то большее, чем просто жилище, верно?

Роуз удивленно взглянула на меня. Вероятно, считала, что такое должны знать даже чужестранки.

— Дома в Эль Кхаре — это что-то вроде небольших кланов. Они постоянно враждуют между собой. За власть, за ресурсы, за территорию. Вот почему Эль Кхару называют Непримиримыми Землями.

Я окинула взглядом толпу элькхе. Озадаченно нахмурилась.

— Но подожди, разве здесь не собрались представители разных Домов?

— Верно. Вот драк или, тем более, убийств во время торгов никогда не случается.

— То есть невольничий рынок — нечто вроде нейтральной территории?

Роуз пожала плечами.

— Вроде того. У элькхе очень неоднозначный вождь. И законы у него соответствующие. Он всецело одобряет междоусобные войны, ведь мужчинам следует демонстрировать свою силу и отстаивать свое право на власть, — почти пропела Роуз.

Слова звучали заученно, будто она прочитала их в какой-то книге или услышала от кого-то.

— Однако он строго карал тех, кто развязывал войны на невольничьих рынках или на несколько лиг вокруг них. Очень строго. Так строго, что отбил у элькхе охоту нарушать этот негласный закон.

Я только головой покачала.

Радовало то, что элькхе не были стопроцентными дикарями, и какие-то законы у них все-таки имелись. Но их отношение к женщинам и одобрение рабства переходило все мыслимые пределы.

— Кажется, начинается, — взволнованно проговорила Роуз.

По собравшимся и впрямь пронесся взволнованный гул.

Однако прежде чем была озвучена первая цена и первая пленница стала рабыней, к помосту подошел старик. В сером балахоне, с жуткими шрамами на лице.

Толпа расступилась перед ним.

На лицах высокородных элькхе застыл тщательно скрываемый страх, порой — отвращение. Шепотки вились вокруг старика, словно мухи.

Не знаю, кто он такой, но точно не элькхе. Слишком высокий, слишком бледный, слишком…

Я подавила изумленный вскрик, когда увидела его глаза.

Белые, начисто лишенные и радужки, и зрачков.

— Зачем он здесь? — шепотом спросила я.

— Оценить нас, — так же тихо отозвалась Роуз. — Понять, чего мы стоим.

— Слепой?!

— О нет. Видящий вовсе не слеп.

В этот миг старик чуть повернул голову. Я могла поклясться, что его невидящие глаза впились прямо в меня.

Внутри завозилось нехорошее предчувствие. Шестое чувство, возможно, пробужденное магией в моей крови, вопило.

Я чувствовала исходящую от Видящего угрозу. Смертельную угрозу.

И в первую очередь, лично для меня.

23. Сила чужих душ

Хаальд

Сначала в Доме Торн пропал скот.

Три коровы с дальнего выгона просто исчезли. Пастух нашелся через два дня в овраге с перерезанным горлом.

Потом загорелись поля. Рожь, которая должна была кормить нас зимой, полыхала так ярко, что пламя было видно от главного дома. Мы тушили до утра, но спасли едва ли половину.

Потом — люди. Двое моих воинов не вернулись с дозора. Нашли их у ручья — без одежды, без оружия, с оскалами на лицах. Торвард сказал, что так метят трусы. Убивают и раздевают, чтобы унизить даже мертвых.

Я стоял над телами и молчал. Внутри клокотала ярость, но я держал ее на привязи.

Вскоре вернулся один из выживших дозорных. Оказалось, за набегами стоял Дом Скегг.

Его вождь давно точил на меня зуб. С тех самых пор, как я отказал ему в союзе.

А сделал я это потому, что его требования были непомерны. Он, по возрасту годящийся мне в отцы, жаждал не просто почитания. Подчинения.

В этом союзе мы были бы не равными. Я был бы его мальчиком на побегушках.

И вот теперь вождь Скегг решил показать конунгу свою силу за мой счет.

— Что будем делать? — спросил Торвард, когда мы вернулись в дом.

Мои пальцы скользнули под рукав туники, нащупали трещину на обруче. Я теперь делал так постоянно. Проверял, не разрослась ли.

— Как и всегда, бороться. Доказывать, что мы сильнее.

Мы будем противостоять попыткам истощить Дом Торн. Будем отвечать ударом на удар. Будем терять людей и сжимать зубы.

Потому что если проявим слабость — не только Дом Скегг, но и другие сожрут нас целиком.

А если покажем силу, наш Дом заметит конунг. И тогда все эти потери будут не зря.

Несколько дней мы жили как на вулкане.

Набеги случались почти каждую ночь. То подпалят амбар, то угонят лошадей, то перережут дозорных. Наш Дом отвечал тем же.

Жестокая игра под названием “война на истощение”.

Я перестал спать. Днем судил, правил и устранял последствия набегов, ночью выходил с отрядами.

Топор в руках стал продолжением тела. Я дрался, не призывая Клык. Берег его.

Но в одну из ночей сберечь не вышло.

Мы нарвались на засаду. Дом Скегг выставил втрое больше людей, чем мы ждали. Они окружили нас у старого капища, прижали к скалам.

Я видел, как падает юный, вспыльчивый Асгар. Его сбили с ног и добивали копьями. Видел, как братья Скель отбиваются спиной к спине, а их теснят.

Торвард орал что-то, залитый чужой кровью.

И тогда я позвал силу Клыка Ульгра. Не мог иначе.

Боль ударила из меня такой волной, что я сам пошатнулся.

Враги попадали разом. Кто-то забился в судорогах, кто-то замер, выгнувшись дугой. А двое здоровых, молодых элькхе просто затихли.

Я подошел ближе. Они не дышали.

Клык пульсировал на руке.

— Вождь! — Торвард схватил меня за плечо. — Надо уходить.

Я кивнул.

Только оказавшись вдали от чужих глаз, взглянул на Клык.

Трещина разрослась. Я отчетливо видел ее даже в полумраке. Теперь она шла через весь кристалл.

Клык доживал последние дни.

Наутро я сообщил Торварду, что отправляюсь в Рокру — столицу герцогства, которое граничило с Эль Кхарой. Он остался за главного — защищать Дом Торн.

Если Дом Скегг узнает, что меня нет, они нападут. Торвард должен держать оборону.

Несколько часов спустя я шел по узким каменным улицам среди чужих людей, говорящих на общем языке, и чувствовал себя зверем в загоне.

Слишком тесно. Слишком громко. Слишком много взглядов.