Три десятка вождей, каждый из которых готов перерезать друг другу глотки за пределами этого круга.

Здесь они разве что пронзали друг друга многообещающими взглядами.

Я повел отряд вниз.

Торвард хмуро оглядывал долину. Он не любил сборища. Слишком много чужих взглядов. Слишком много тех, кто может ударить в спину.

Даже под страхом смерти.

Железное правило Тинга: любой, кто обнажит оружие в Арг Хольме, объявлялся вне закона. Его Дом подлежал уничтожению, а его самого ждала смертная казнь.

Вся вражда оставалась за пределами земель конунга.

Я помнил, как впервые пришел на Тинг, будучи мальчишкой. Разумеется, вместе с отцом. Хотел посмотреть на тех, кто, как мне казалось, правил всем миром.

Теперь я сам был вождем.

Мы разбили лагерь у восточной стены, подальше от Дома Соро.

Мои кровные враги. Проклятые, бесчестные убийцы.

Его вождь истребил мою семью. Сжег мой дом и забрал земли Торнов, когда наш клан рассыпался в прах.

Старый вождь Соро все еще правил. Я видел его шатер через всю долину — черный, с волчьей головой на шесте.

— Не смотри туда, — мрачно сказал Торвард. — Здесь нельзя.

— Знаю.

Я отвернулся, но в груди клокотало. Я запретил себе думать о мести. Сейчас не время и не место.

Сначала — Тинг.

На закате ударили в барабаны.

Гул прокатился по долине, отражаясь от скал. Воины зашевелились, потянулись к центру Арг Хольма.

На мне был парадный плащ — темно-синий, с вышитым гербом Дома Торн. Я поправил обруч на предплечье. Клык под тканью был холодным и мертвым.

Конунг — Бьорн Железный — восседал на троне.

Шестьдесят зим, а силен и могуч, как медведь. Борода заплетена в косы, в каждой — серебряное кольцо. Светлые, с проседью волосы падали на широкие плечи. Глаза серые, холодные, как зимнее море.

На его плечи была наброшена медвежья шкура. В руке посох — не оружие, а знак власти. В навершии мерцал огромный камень со знаком Ульгра.

Вокруг трона стояли ярлы — ближайшие советники конунга. Старые воины, чьи имена гремели по всей Эль Кхаре. Каждый из них мог бы стать вождем, но выбрал служить.

Я понимал, почему.

Служить такому конунгу — честь. Быть им замеченным — высшая награда.

Я встал в круг вождей, среди десятков таких же, как я. Некоторые кивнули, узнавая. Другие смотрели настороженно — Дом Торн рос быстро, слишком быстро.

Пусть смотрят.

Бьорн поднял руку. Тишина мгновенно окутала Арг Хольм, будто кто-то отрезал ножом все звуки.

— Вожди, я собрал вас не для пира, — проговорил конунг низким, рокочущим голосом. Обвел взглядом собравшихся. — Империя забыла, кто мы.

Толпа загудела. Бьорн ждал, давая гулу улечься.

— Сто лет мы платили дань. Сто лет наши воины умирали в их войнах. Сто лет мы терпели их порядки.

Он поднялся с трона. Огромный, нависающий над всеми.

— А теперь они хотят, чтобы мы забыли Ульгра.

Тишина стала звенящей.

— Император прислал указ. — Бьорн вытащил из-за пояса свиток. — Он хочет “навести порядок” в наших землях. Он хочет, чтобы мы перестали сражаться, доказывая Ульгру свою силу. Чтобы заслуживали право после смерти воевать на его Полях. Император хочет, чтобы мы отпустили рабов. Чтобы мы позволили женщины принимать решения. Но главное — чтобы мы молились их богам.

Могучими руками конунг разорвал свиток пополам. Затем — на мелкие клочки. Бросил обрывки под ноги и сплюнул на них.

— Вот что я думаю о его указе. И о нем самом.

Со всех сторон послышались одобрительные выкрики. Гул нарастал.

Руки сами собой сжались в кулаки.

Империя посягнула на самое святое. На Ульгра. На право мужчины быть мужчиной. На право сильного владеть слабым.

Они хотели сделать элькхе такими же, как они сами. Мягкими. Слабовольными. Жалкими.

— Мы пойдем на империю. Но не так, как раньше. После этого похода они накрепко запомнят: Эль Кхара не прогибается под чужую волю.

Толпа взорвалась криками, но голос Бьорна без труда смял их.

— Я возьму с собой сильнейших. Тех, кто готов умереть за Ульгра. Мы сожжем их города. Мы утопим имперцев в их же крови. Мы покажем, что значит настоящая сила.

— Во имя Ульгра! — раздалось со всех сторон.

Воины били себя в грудь, потрясали оружием.

Я стоял молча. Глядя на конунга, я видел то, к чему стремился с самого юношества. Власть. Силу. Признание.

Бьорн Железный был воплощением всего, что элькхе считали правильным. Он не спрашивал, а приказывал. Не договаривался, а брал. Не подчинялся, а устанавливал собственные законы.

Этот поход — мой шанс. Не просто стать сильнее или прославиться. А подняться по-настоящему высоко. Выбиться из толпы других вождей.

Стать особенным, по-настоящему избранным, но не богом — конунгом.

Бьорн поднял руку, и крики стихли.

— Через месяц я изберу тех, кто достоин сражаться бок о бок со мной. Победители пойдут на империю. Проигравшие останутся грызться за свои клочки земли.

Он усмехнулся, хищно и жестко.

— Или присоединятся к тем, кто уже сгнил в ней.

Вожди зашумели. Одни, судя по взгляду, предвкушали грядущие схватки. Другие хмурились, прикидывая силы.

Месяц.

У меня есть месяц, чтобы подготовиться. Решить проблему с Клыком. Укрепить свой Дом и усилить его влияние.

Я должен попасть в этот поход.

Война с Империей Инвиктус — это не набег на соседний хутор. Там другие стены, другое оружие, другие воины. Многие не вернутся.

Но те, кто вернется...

Те станут легендами.

21. Вещь

Карета остановилась.

Я не видела, куда мы ехали — окна были плотно зашторены. Но когда дверца распахнулась я поняла: я снова в столице, у дома герцога Легранда.

Стражи вцепились в меня, выволокли наружу.

Протащили через двор, втолкнули в открытую дверь. Но на этот раз повели вниз, в подвал. Сырой, холодный, пахнущий плесенью.

Дверь захлопнулась. Лязгнул засов.

Я осталась одна в комнате без окон.

Тьма сгущалась вокруг, давила на глаза. Я нащупала стену, сползла по ней на пол и обхватила колени руками.

Мне оставалось лишь гадать, что меня ждет. Теперь Рейвен знает, что во мне есть магия. Попытается ли он отобрать ее?

Да, наверняка.

Но почему он не последовал за мной? Хотел подержать меня в темноте и страхе, чтобы подавить любой порыв к сопротивлению?

Впрочем, в одиночестве я оставалась недолго.

Минут через десять засов лязгнул снова. Дверь распахнулась, и в проеме возник Рейвен Легранд. В руке он держал масляную лампу.

Тусклый свет выхватил из темноты его лицо — злое, искаженное. Неужели когда-то оно могло показаться мне привлекательным?

— Встань, — приказал он.

Я не пошевелилась.

Он шагнул внутрь, поставил лампу на пол. Навис надо мной.

— Я задам тебе несколько вопросов. И ты ответишь. Если, конечно, не хочешь, чтобы я вытряс из тебя ответы силой.

Я поднялась. Не из послушания — просто чтобы не смотреть на него снизу вверх. Скрестила руки на груди.

— Что ты хочешь знать?

— Откуда в тебе эта магия? И что это за чары?

Я нахмурилась.

— Что значит “откуда”? Разве это не моя магия? — вырвалось у меня.

Взгляд Рейвена стал подозрительным.

— Ты головушкой, часом, не ударилась? В тебе всегда была сила Сестры Очага.

— Сестры Очага?

— Ты шутишь, да? — хмыкнул герцог. — Ну хорошо, я тебе подыграю. Сестра Очага — богиня деторождения и семьи. Ты могла помочь другим выносить дитя или своей магией помочь при тяжелых родах. Но не пользовалась этой силой. Ни разу за пять лет. Нет, за всю свою жизнь.

— Почему?

Рейвен сощурился, глядя на меня.

— Хочешь сказать, ты не знаешь того, что непосредственно касается тебя самой?

— С моей памятью что-то случилось, — сориентировалась я. — Возможно, забирая мою магию, ты что-то повредил во мне.

— Вздор, — вспыхнул он. — Я знаю, что делаю!