Хаальд

Знающий, несколько дней назад отправленный мной на разведку в один из Домов, наконец вернулся.

Я встретил его прямо у ворот. Хмурые и молчаливые братья Скель шли по бокам от колдуна в неизменном черном балахоне и серебряной маске.

— Конунг объявил тебя вне закона, — сказал Знающий.

Вероятно, прочел это в мыслях воинов чужого Дома.

Я ждал иных вестей. Но услышанное меня не удивило.

— Он призывает все Дома Эль Кхары выступить против тебя, предателя и почитателя богини-шлю…

— Я знаю, кем Бьорн меня считает, — сухо перебил я. — И кем он считает Галатию — тоже.

Знающий едва заметно кивнул.

— Тот, кто принесет твою голову, получит награду. Земли, золото, возможность отправиться в великий поход на Империю.

— Разве список вождей уже не утвержден?

— Ваш конунг отложил поход.

— Ради меня? — изумился я.

Новый кивок.

— Дескать, сначала нужно очистить Эль Кхару от скверны. Потом уже воевать с Империей.

Весьма странно. Что за странная одержимость мной? Точнее, моим убийством?

Я невольно усмехнулся.

Когда-то я мечтал, чтобы Бьорн Железный заметил меня. Чтобы сказал мне, что я достоин. Чтобы взял с собой в поход и позволил поравняться с легендой, которой для меня был он сам.

Что ж, он определенно меня заметил.

Наверное, я должен был злиться, что все случилось именно так. Должен был бояться за свою жизнь.

Но вместо этого ощущал нечто совершенно иное. Как будто впервые за всю мою жизнь с моих глаз спала пелена. И я впервые видел Бьорна Железного по-настоящему.

Он разрешил пролить кровь в Арг Хольме. Там, где веками запрещалось даже обнажать оружие. На территории, десятилетиями традиций свободной от вражды. Он нарушил этот закон ради меня.

Не потому ли, что увидел во мне угрозу? Не в Доме Торн — во мне самом. В том даре, который пылал у меня внутри. В том, что я — другой, “неправильный” элькхе.

Настолько сильную угрозу, что пожелал немедленно ее устранить?

Я вспомнил, как Бьорн смотрел на меня тогда, в Арг Хольме. В его глазах было не только презрение, но и опаска.

Неужели конунг, обладатель сильнейшего ульгрима, может бояться какого-то вероотступника?

Прежде, ослепленный обожанием, поклоняющийся Бьорну, как “истинному сыну” Ульгра, я не ставил под сомнение его решения. Но теперь…

Почему он потворствует вечной войне в Непримиримых Землях? Почему позволяет Домам истреблять друг друга, уничтожать Эль Кхару? Почему даже не пытается нас объединить?

Когда я, будучи незрелым юнцом, спрашивал об этом отца, он говорил: такова воля Ульгра.

Наш бог любит войну, и вмешательство в справедливое противостояние между Домами — грех. Конунг лишь следит, чтобы войны не перешли в самоуничтожение. Не дает жечь святилища. Не позволяет убивать жрецов.

Но какой бог будет благоволить тому, чтобы страна, в которой ему поклоняются, стремилась к саморазрушению? Зачем ему нужно, чтобы его народ уничтожал сам себя? Чтобы лучшие воины гибли не в походах на врагов, а в бесцельных склоках между соседями?

Может, в том и суть? И цель конунга, как “истинного сына” Ульгра — держать элькхе в вечной войне, чтобы они никогда не стали единой силой? Чтобы всегда были слабы, разрозненны, зависимы от того, кто сверху раздает награды и милости?

Может, конунг боится того, что Дома в какой-то момент объединятся и свергнут его? Если Дома перестанут враждовать между собой, всю свою природную ярость или недовольство происходящим в Эль Кхаре они обратят на конунга. А так они выплескивают жестокость, не угрожая трону.

А еще это естественный отбор. В междоусобицах побеждают сильнейшие вожди. Конунг опирается на них, выдает за них дочерей, привлекает на свою сторону. Слабые Дома вырезаются или поглощаются.

Возможно, Бьорн даже считает, что таким образом элькхе становятся сильнее.

А он остается верховным арбитром, вершителем судеб и голосом самого Ульгра.

Тем, кто сидит на недосягаемой высоте и смотрит, как волки грызутся внизу.

Я прикрыл глаза. Как я раньше этого не видел? Как я мог быть так слеп?

Ни дать ни взять, щенок, который смотрит на хозяина и ждет, что ему кинут вкусную косточку или погладят по голове.

Я молился Ульгру, чтобы он дал мне силу. Лез из кожи вон, чтобы заслужить его благословение. Верил, что если буду достаточно предан, достаточно силен, достаточно жесток, бог заметит меня.

И подарит мне ульгрим.

А он не замечал. Потому что ему не нужны сильные. Ему нужны те, кто не задает вопросов. Те, кто верит, что война — это святое, а смерть в честном бою — высшая из наград.

— Вождь! Нападение!

Я обернулся. Во двор влетел запыхавшийся Олав.

— Где?

— У западного частокола. Их много. И... — Он запнулся. — Вождь, там Торвард.

Я не поверил сначала. Думал, ослышался.

— Что?

— Торвард. Он ведет их всех.

Мир сузился до одной точки. Я схватил топор и побежал, громогласно призывая своих воинов.

Чужие стояли у ворот.

Торвард — впереди, за ним остальные. Мои бывшие воины, вместе с ним покинувшие Дом Торн.

Те, кого я знал годами. С кем ел из одного котла. Те, кто называл меня вождем.

Теперь они смотрели на меня как на врага.

Торвард шагнул вперед. Лицо жесткое, чужое. А в глазах ничего, кроме ненависти.

— Ты предал нашего бога. Ты — позор рода.

Он сплюнул мне под ноги. Хорошо хоть, не в лицо.

Я сжал топор до побелевших костяшек. Внутри поднималось что-то темное, тяжелое. Я мог бы ударить. Мог бы крикнуть, что он не прав. Мог бы...

Торвард ударил первым.

И это был ульгрим.

Волна боли накрыла меня. Скрутила внутренности в узел. Выбила из легких весь воздух.

Я упал на колени, хрипя от невыносимой боли, какой не испытывал никогда. Она была так сильна, что я должен был умереть прямо на месте.

Не умер лишь потому, что внутри меня зажегся свет.

Я не звал его. Он пришел сам. Возможно, виной тому мое недавнее прикосновение к руки Евгении.

А может, причина в другом.

В голове зазвучал ее голос: “Почему, призывая свет, вы не исцелили себя?”. “Может, вы не чувствуете себя достойным этому дару? Или все еще сопротивляетесь ему?”

Что ж, самое время перестать сопротивляться.

Под изумленным взглядом Торварда я тяжело поднялся на ноги, опираясь на колено.

— Ты восстановил Клык Ульгра, — прохрипел я.

Торвард с ледяной усмешкой покачал головой.

— Это моя собственная сила. Но я сделал то, чего ты не смог.

Он ударил снова, прежде чем я успел что-то сказать.

Ульгрим вырвался из тела Торварда, сминая сам воздух, заставляя его дрожать. Не знаю, как, но я его чувствовал.

Теперь сила Торварда — откуда бы она в нем ни взялась — была направлена не на меня одного. Теперь он собирался уничтожить всех воинов за моей спиной. А после уничтожить Дом Торн.

Эта мысль и последующая за ней ярость придали мне сил.

Свет хлынул из меня, поглощая смертоносную волну. Ульгрим натолкнулся на ослепительную силу Галатии, будто прилив — на скалу.

Торвард, хоть и ожидал от меня проявления дара, будто бы не ожидал такой мощи. Усмешка исчезла, самоуверенность сменилась замешательством.

Он зажмурился, заслонился рукой. Но свет Галатии легко миновал любые преграды. Проходил сквозь его веки, сквозь кожу, проникал внутрь, ослепляя.

Мои воины рванули вперед. Они сражались как одержимые — с новой яростью, с новой верой. Люди Торварда — мои бывшие люди — дрогнули. Свет слепил их, путал, лишал возможности действовать и отвечать на удары, которые сыпались на них со всех сторон.

Я шагнул к Торварду и схватил его за горло.

— Сдавайся.

Он смотрел на меня невидящим взглядом. Я просто не знал, как погасить льющийся из меня свет.

— Будь мужчиной, убей меня, — прошипел бывший соратник.

Я не убил.

Вместо этого я отвел Торварда в подземелье и велел позвать туда Знающего.

Когда колдун пришел, Торвард сидел у стены связанный. Глаза все еще слезились и он не мог открыть их полностью.