А затем уходит.

Я сижу в кресле, пялясь на пустое место, где она только что стояла, пока мозг лихорадочно пытается решить: должен ли я броситься следом или сделать вид, что ничего этого вообще не было.

Какая-то часть меня хочет бежать.

Другая же молит послать все к черту и снова стать бесчувственным куском камня. Заглушить те эмоции, которые пробудили ее слова.

В конце концов я встаю и выглядываю в окно.

Деккер стоит на тротуаре. Он притягивает ее к себе и обнимает, как нечто само собой разумеющееся. Как будто именно так и должны вести себя семьи. Она кивает, что-то отвечая. Его рука остается лежать на ее спине, словно боясь, что она рассыплется на части.

Я запрокидываю голову к потолку, пытаясь сдержать жгучие слезы.

Когда же эта боль закончится?

Я тру грудь.

Я так устал так жить. Не хочу, чтобы ребенок рос в таком мире. Не хочу, чтобы Келли смотрела на меня с таким выражением лица.

Изменения должны начаться с меня. Примет ли она меня обратно – решать ей, но я обязан хотя бы попытаться. Ради нее. Ради ребенка. Но прежде всего – ради самого себя.

Келли

— Лекс, я же сказала: мне нужно к врачу, — произношу по громкой связи, по-прежнему полураздетая, не сводя глаз с отражения. Придется нанести тонну косметики, чтобы привести лицо в порядок. — Давай завтра.

— Просто заскочи ко мне, — канючит Лекс. — Отсюда до клиники рукой подать. Прогуляешься с гостем, как раз закончим съемку, и ты успеешь на УЗИ.

Я издаю стон.

— Ведешь себя так, словно проводишь переговоры об освобождении заложников.

— Так и есть, — заявляет она с такой гордостью, будто это великое достижение. — У гостя мало времени.

— И ты по-прежнему не колешься, кто это, — провожу расческой по волосам, понимая, что нужно с чего-то начинать.

— Хочу устроить сюрприз.

В животе все сжимается, и виной тому истинная причина скверного настроения.

— Я написала Фостеру. Возможно, он придет в клинику.

— И зачем ты это сделала? — всякий раз, когда всплывает имя Фостера, Лекс превращается в бдительного чихуахуа.

— Потому что он отец, — отвечаю так, будто это очевидно. — И хочу, чтобы он присутствовал, когда назовут пол ребенка. Я пытаюсь вести себя по-взрослому, если ты не заметила.

Звучит просто смехотворно, учитывая, что из нас двоих взрослая только я. На сообщение Фостер так и не ответил нормально – ограничился «пальцем вверх».

Дурацкий желтый палец – будто он не перевернул мои надежды вверх дном, а просто отреагировал на просьбу купить пакет молока по дороге домой.

Да и плевать.

Лекс продолжает что-то щебетать, но я уже на взводе и хочу поскорее закончить разговор.

— Ладно. Буду через полчаса. Мне нужно накраситься, чтобы перестать походить на человека, чье сердце только что вырвали и растоптали. До встречи.

Я кладу трубку.

К тому моменту, как спускаюсь вниз, Хейс уже оккупировал диван. У него выходной, а значит, он бездельничает. Лейтон на работе. Дети в школе. В доме непривычно тихо: в полном составе мы такого покоя не знаем.

Он закидывает в рот попкорн.

— Ты куда?

— К Лекс, записывать фрагмент для подкаста, — я вздыхаю. — А потом на прием. Сегодня узнаю, кем ты станешь: дядей племянницы или племянника.

Я исполняю короткий победный танец, пытаясь скрыть, что сегодня отчаянно не хватает одной очень важной детали. Питчера ростом под два метра, если быть точной.

Хейс улыбается, но во взгляде читается жалость.

— Жду не дождусь.

Попрощавшись, я сажусь в такси, которое высаживает меня у дома Лекс. Она уже ждет на улице, нетерпеливо пританцовывая на месте.

— Ты какая-то странная, — замечаю я, выбираясь из машины. — И где чудо-гость?

— Уже на низком старте, — она расплывается в улыбке. — Микрофон я прицепила.

— Слушай, я бы хотела переговорить с ним минутку до начала записи, — иду вслед за ней к тротуару. — Нужно понимать, во что я ввязываюсь. Объясни, чего ждать.

— Ты опоздала, — Лекс тянется к футболке, чтобы закрепить микрофон.

Я шлепаю ее по руке.

— Лекс. Колись давай.

— Ладно. Я же вижу, что ты в последнее время совсем замкнулась в себе. Я просто пытаюсь помочь. Так что... только не кусайся.

Я выдавливаю фальшивую улыбку.

— Уже лучше, — она в буквальном смысле впивается пальцами мне в щеки, растягивая губы еще шире.

Я тяжело вздыхаю.

Она смеется.

— Я мигом.

— Хорошо, — я остаюсь одна на тротуаре; вдалеке шумит поток машин, а мозг принимается за любимое дело.

Идет вразнос.

Потому что не думать о Фостере выше моих сил. Я ненавижу себя за то, что так по нему тоскую. Он ведет себя наплевательски, так с какой стати мне должно быть не все равно?

И зачем только написала об этом приеме? Да потому что хочу, чтобы он присутствовал. Чтобы стоял рядом, когда скажут: «мальчик» или «девочка», и жизнь снова совершит крутой кувырок. Я злюсь, но все равно в нем нуждаюсь, и это унизительнее всего.

— Ну все, — объявляет Лекс, выныривая передо мной с таким видом, будто ведет игровое шоу. — Поехали. Твой пятый гость...

Я оборачиваюсь.

И все тело обдает ледяным холодом.

— Что это значит? — шепчу, потому что горло внезапно сжимает так, что не вздохнуть.

Там стоит Фостер. Руки в карманах. Взгляд прикован к моему лицу. Вид виноватый и полный надежды.

В груди мгновенно вспыхивает резкая боль. Злость, облегчение, желание, страх – лавина эмоций топит меня, накрывает с головой.

— Лекс, — резко говорю я. — Отличная шутка.

Лекс поднимает телефон, на который записывает, и указывает на микрофоны с самодовольным видом.

— Вот ради этого я тебя и «окольцевала».

Я делаю шаг назад. Потом еще один. Разворачиваюсь и стремительно ухожу.

Фостер реагирует мгновенно: он догоняет меня и осторожно перехватывает за локоть.

— Келли, — голос звучит мягко, пожалуй, мягче, чем когда-либо. — Просто пройдись со мной, ладно?

Слезы подступают быстро, обжигая глаза, и это бесит до чертиков. Я яростно тру лицо, будто пытаясь стереть саму возможность плакать.

— Я не собираюсь в этом участвовать. У меня запись к врачу.

— Я знаю, — он кивает. — Поэтому мы и идем туда вместе.

Остается только безотрывно смотреть на него. Всю неделю я изнывала от желания хотя бы мельком его увидеть, но теперь, когда Фостер стоит прямо передо мной, это чувство кажется невыносимым. Слишком болезненным.

— Я не прошу прощения, — голос звучит глухо и резко. — Я лишь прошу меня выслушать. Это все. Ты имеешь право знать правду. А после можешь делать с ней все, что сочтешь нужным.

То, как он произносит это «имеешь право», задевает ту самую струну в душе, которую я в последнее время искренне ненавижу.

Я перевожу взгляд на Лекс. Она наблюдает за нами, затаив дыхание.

Предательница.

Я снова смотрю на Фостера и едва заметно киваю.

— Идем к врачу.

Он кивает в ответ и тяжело, протяжно выдыхает.

— Да. Как и планировали.

Я бросаю на Лекс многообещающий взгляд, сулящий скорую расправу. Она лишь улыбается так, будто я еще приду с благодарностью.

Мы трогаемся с места. Поначалу я иду скованно, земля под ногами кажется зыбкой, ненадежной.

Фостер больше не прикасается. Он просто подстраивается под мой ритм, шагая в ногу.

— Когда мне было одиннадцать, родители решили разлучить нас с Деккером, — начинает он. Эту историю уже рассказывал, но повторяет скорее для незримых слушателей, чем для меня одной.

— После переезда все только обострилось. Отец и раньше сурово со мной обращался, но, когда мы остались вдвоем, он стал по-настоящему беспощаден. Бейсбол превыше всего. Если я плохо играл, припоминали это днями напролет. Наказаниями служили бесконечные нотации и ледяное молчание; меня заставляли тренироваться до седьмого пота, пока не исправлял то, что он считал ошибкой. Но стоило блестяще выступить, и отец расплывался в улыбке. Хвастался успехами перед каждым встречным. Рассказывал, что его сын станет суперзвездой. Что всегда знал, какой во мне скрыт потенциал.