И это так глупо. Я ведь с самого начала знала, чем все это закончится. Винить некого, кроме самой себя.

Фостер

Я спускаюсь к Деккеру, ведь до открытия стадиона все равно деваться некуда.

Он в одних лишь боксерах распахивает дверь, протирая глаза.

— Пощади в такую рань, — прикрываю глаза ладонью и прохожу в квартиру.

Я здесь впервые. Где же свечи и мягкий свет? Все слишком по-мужски, в темных тонах. Никакого образцового порядка: повсюду разбросаны вещи, на столе громоздится стопка почты.

— Ты чего приперся? — спрашивает он, хотя по-хорошему следовало бы выставить меня вон.

— Потому что ты и так считаешь меня козлом, — прохожу в гостиную и заваливаюсь на диван; планировка точь-в-точь как у меня.

— Что натворил?

— Не бери в голову. Иди спи, а если кто спросит – ты меня не видел.

— Фостер... — он нависает надо мной. — Ты ее обидел?

— А сам как думаешь? Разумеется, черт возьми, — ложусь и отворачиваюсь, подминая под голову подушку. — Диван у тебя дерьмовый.

Я еще целую минуту чувствую над собой его дыхание, и только потом хлопает дверь спальни.

Хотел ли я являться к Деккеру? Черт с два. Но не врал: он и так считает меня подонком, да и в случае чего искать здесь будут в последнюю очередь.

Я лежу на диване, достаю из кармана телефон и открываю контакт Келли.

Отчаянно хочется написать ей, извиниться, объяснить, что не смогу стать тем, кто ей нужен. Что в тот краткий миг, когда Келли произнесла те слова, я мечтал стать кем угодно, только не собой. Мечтал оказаться одним из парней, которые способны просто ответить взаимностью.

Но я не доверяю этому порыву. Всякий раз, когда любил, всякий раз, когда кто-то говорил, что любит меня, – меня бросали. Мать, брат и даже отец, когда я перестал с ним общаться. Родная кровь. И если уж свои не любят, на что надеяться с чужим человеком?

Так будет лучше. Лучше для Келли.

Пусть найдет того, кто живет в ладу с собой и сможет говорить, какая она потрясающая и идеальная, не впадая в ступор от мысли, что потеряет ее в ту самую секунду, как полюбит по-настоящему.

Келли

В дверь квартиры Фостера стучат, и я распахиваю ее.

Лейтон поднимает два пакета с продуктами.

— Мороженое, пицца, попкорн, чипсы, «Твизлерс» и три упаковки шоколадок «Херши».

Она заходит, бросает пакеты на пол и крепко сжимает меня в объятиях.

— Сегодня мы валяемся и плачем. Со всем остальным разберемся завтра.

Слезы льются сами собой. Ну как я могла быть такой дурой, решив, что стану той самой для Фостера, мать его, Дэвиса?

Фостер

Слухи расходятся молниеносно – Хейс и в автобусе, и в самолете сел подальше. За весь сегодняшний день и вовсе не проронил ни слова.

Когда я зажимаю его в буллпене перед игрой, глаза – точь-в-точь как у Келли – смотрят на меня с той же болью, какую я видел утром. Становится ясно: пытаться что-то объяснить или оправдаться – пустая затея.

— Не сейчас, — он отходит, но тут же оборачивается: — Я не говорю «никогда», но нужно время прийти в себя.

Он уходит вместе с МакКарти, а я опускаюсь на стул и слежу за игрой, гадая, где сейчас Келли.

Меня вызывают только в середине восьмого иннинга, и, разумеется, базы загружены. Выхожу на горку, где все меня уже ждут. Деккер, по обыкновению, сверлит меня неодобрительным взглядом. Истон и вовсе глаз не поднимает. А Хейс в ярости, и не без причины.

Рипли вручает мне мяч.

— Эй, парни, давайте просто выиграем, — вмешивается Истон, пытаясь разрядить обстановку; так и думал, что он начнет строить из себя миротворца. — Засуньте личные терки куда подальше и закройте иннинг.

— Просто кидай, мать твою, страйк, — Хейс разворачивается и бредет обратно к дому.

— Черт, мужик, что стряслось? — спрашивает Истон. Значит, он не в курсе. — Это же развалит команду.

— Зверюга, — обрывает его Деккер тоном, не требующим пояснений.

Я сжимаю челюсти.

— Не лезь не в свое дело.

Я делаю разминочный бросок – мяч идет слишком высоко, и Хейсу приходится привстать, чтобы его поймать.

— Ты должен все уладить, — не унимается Истон.

Прежде чем сделать следующий бросок, я резко разворачиваюсь и тычу в него перчаткой.

— Не лезь не в свое сраное дело.

На поле выбегает тренер Кэл.

— Парни, внимание на бьющего!

Я снова отворачиваюсь.

— Мы не знаем, что произошло. С чего ты взял, что виноват именно он? — спрашивает Деккер.

Я замираю, оторопев: не ожидал, что он вообще усомнится в моей виновности.

Я бросаю еще раз – инсайд.

Все мысли только о Келли: как хочу быть с ней и как проклинаю себя за то, что я – ходячая катастрофа.

Каким-то чудом закрываю восьмой иннинг, но наши отлетают один за другим – три аута подряд, – и к верху девятого «Питтсбург» по-прежнему ведет в одно очко.

Уже есть два аута, когда я допускаю ошибку и пропускаю бьющего на базу.

Хейс берет тайм-аут. Я машу ему рукой – мол, проваливай обратно, – но тот все равно направляется ко мне.

Мы сходим с питчерской горки, и он прикрывает рот печаткой.

— Вынь уже голову из задницы. Я понимаю, ты на нервах, но сам во всем виноват, так что подотри сопли, выдай нормальный страйк и вытащи нас из ямы.

Хейс никогда прежде не разговаривал со мной в таком тоне, и не думал, что начнет.

Впрочем, чего стоило ожидать? Я ведь знатно поднасрал его младшей сестре.

Кровь – не водица, но о чем говорит тот факт, что собственная кровь знать меня не хочет?

— А может, вы начнете наконец набирать очки, чтобы стало хоть немного полегче? — огрызаюсь я.

Хейс качает головой, и глаза наливаются яростью.

— Вечно у тебя кто-то другой виноват, да? Когда уже перестанешь носиться с обидами как с писаной торбой?

— Это не обида, — чеканю сквозь зубы.

Пора бы отступить. Во всем виноват я. Именно мне нужно извиняться. Позволил себе лишнего, на что не имел никакого права.

— Ты прав, это не обида, а чертов целый валун. Ну, выдалось у тебя паршивое детство. Сочувствую, но это не дает права вертеть чужими чувствами. Ты сделал ей больно.

— Думаешь, я сам этого не знаю?! — ору я.

Арт выходит из-за домашней базы, чтобы вмешаться и возобновить игру, но я хочу довести дело до конца. Нужно выплеснуть все в лицо Хейсу по причинам, которых и сам не понимаю, но я хочу покончить с этим здесь и сейчас.

— Назад, — я машу Арту, чтобы он возвращался на место, но тот продолжает наступать. Я делаю шаг навстречу, не опуская руки. — Арт, иди нахер, мы сейчас закончим.

— Фостер, — произносит он, качая головой. — Это предупреждение.

Рипли выходит из дагаута и замирает на черте, готовый взять тайм-аут и подойти к нам, но я жестом приказываю и ему не соваться.

Деккер подбегает рысцой и кладет ладонь мне на грудь, но я грубо поднимаю руку.

— Мать вашу, разойдитесь наконец по местам, и я брошу чертов мяч!

— Хватит, — бросает Хейс, но с чего бы останавливаться именно сейчас?

В конце концов, я же, черт возьми, Фостер Дэвис. Все превращаю в прах. Такова моя природа. Я именно такой, верно?

Арт продолжает приближаться. Он машет Рипли, и тот пересекает линию первой базы, присоединяясь к «празднику».

— Тебе бы остыть, Фостер, — говорит Арт.

— Отвали, — сплевываю в траву.

— Вон с поля! — орет он, делая жест об удалении.

Я со всей силы швыряю мяч в центрфилд.

— С превеликим удовольствием.

— Дэвис! — надрывается Рипли. — В раздевалку! Живо!

Да пошли они. Я прохожу через дагаут прямиком в раздевалку и с размаху швыряю перчатку так сильно, как только могу.