Мы останавливаемся на углу и ждем зеленого сигнала светофора.

— Это научило меня тому, что любовь всегда чем-то обусловлена. И когда мать бросила меня, оставив с отцом, я понял, что просто не оправдал ее ожиданий.

Я мельком смотрю на него. Челюсти Фостера плотно сжаты, взгляд устремлен строго вперед.

— По мере того как я рос, конкуренция становилась все жестче, соперники сильнее, и я научился быть той версией себя, которую окружающие готовы были принять. Тем парнем, которому ничего не нужно. Тем, кто умеет держать удар и делать вид, что совсем не больно.

Его взгляд на долю секунды встречается с моим.

— Но ты все изменила, — голос звучит так тихо, что я чувствую себя почти предательницей, записывая эти слова. — То, что чувствовал рядом с тобой... Келли... я просто не знаю, как это объяснить.

В горле снова встает ком. Мне хочется прижаться к нему, исчезнуть в объятиях, но разум восстает, напоминая о причиненной Фостером боли.

— И то, как я поступил... — он прочищает горло. — Взять твои слова... а потом вывернуть, заставив поверить, будто ты все это выдумала, будто это ничего не значило... Вышло жестоко, — он тяжело сглатывает.

— Прости, — шепчет он, и в затуманенных глазах дрожат невыплаканные слезы. — Я правда стараюсь стать лучше. И дело не только в ребенке. Просто любому морду бы набил, заставь он тебя чувствовать себя так, как заставил я. От мысли, что причиной той боли стал именно я, становится тошно. Я не хочу, чтобы малыш когда-нибудь решил, будто любовь – штука условная. И не хочу, чтобы ты думала, будто ценность измеряется лишь тем, что можешь дать.

Светофор переключается, и мы переходим дорогу.

— Мне осточертело быть озлобленной версией себя, вечно переполненной подавленной болью. Пора уже разобраться с грузом, который тащу на плечах. Заморить его голодом, а не подкармливать собственными обидами и горечью. Я больше не хочу быть таким человеком.

Фостер продолжает рассказывать о детстве, вспоминает старые истории, а каждое слово жадно ловит микрофон. Пока он говорит, в голове уже отчетливо звучат голоса будущих слушателей. Людей, которые примут чью-то сторону. Людей, которые станут судить. Людей, превращающих нашу жизнь в контент.

Ни мне, ни ему этого не нужно.

Снова загорается красный, и приходится остановиться у перехода. На этот раз Фостер поворачивается ко мне, и от его взгляда перехватывает дыхание. Шум города отступает на задний план. Я понимаю, что до смерти боюсь того, что он скажет дальше.

— Я люблю тебя, — в его глазах читаются твердость и абсолютная уверенность. — Очень сильно. Я взял это чувство и выбросил, будто оно ничего не значило. Если дашь шанс, я больше никогда так не поступлю. Даю слово. Тебе не нужно решать прямо сейчас, не обязана...

Мне бы заставить его помучиться в неопределенности.

Заставить повторить это еще раз.

Заставить доказать, что Фостер не возьмет слова назад, как только снова станет страшно.

Но сердце командует телом быстрее, чем разум успевает вмешаться.

Я обвиваю руками его шею.

— Я люблю тебя. Я тоже тебя люблю.

Он крепко прижимает меня к себе, словно боясь, что я передумаю.

— Ты слишком легко меня прощаешь, — бормочет он, уткнувшись мне в волосы.

— Нет, — отстраняюсь ровно настолько, чтобы посмотреть ему в лицо. — Просто выбираю нас. Мне нужно было, чтобы ты перестал бороться с собственными чувствами. Чтобы перестал их бояться.

Он смотрит на меня сверху вниз, бережно обхватив ладонями лицо.

И тут я вспоминаю про микрофон.

Я оглядываюсь через плечо.

Лекс стоит на тротуаре с округлившимися глазами, вцепившись в телефон так, будто только что нащупала золотую жилу для подкаста.

А Фостер вдруг произносит:

— Это еще не все.

В животе все сжимается.

Я высвобождаюсь из его объятий, сдергиваю микрофон с себя, а затем и с него. Протягиваю их Лекс.

— Спасибо. Для меня очень важно то, что ты сделала. А теперь, пожалуйста... уходи.

Лекс переводит взгляд с одного на другого.

— Ну... не стоит благодарностей, — шепчет она, напрочь лишившись привычного ехидства. А после сворачивает на тротуар, оставляя нас наедине.

— Ты должна знать все, прежде чем снова впустишь меня в свою жизнь, — произносит он.

По позвоночнику пробегает холодная дрожь.

Мы минуем здание клиники и идем дальше, сворачивая в небольшой сквер с фонтаном и скамейками. Он ведет меня к лавке, спрятанной в глубине, подальше от пешеходной дорожки.

Когда мы садимся, Фостер не выпускает мою ладонь.

— В прошлом году мне пришлось уехать из Сиэтла.

Я пристально смотрю на него. Он и раньше давал понять, что рвался вон из города, толком не объясняя причин, но «пришлось уехать» звучит совсем иначе.

— Почему?

Фостер переводит взгляд на наши переплетенные пальцы.

— Потому что отец ставил на мои матчи.

Я замираю. По коже разливается холод. Как отец мог так подставить собственного сына, поставить под удар всю его карьеру?

— Ко мне пришли букмекеры со счетом, — он оглядывается, проверяя, не подслушивает ли кто. — Сумма оказалась огромной. Пригрозили, что если не заплачу, то сольют мое имя. И я заплатил. А потом сделал все возможное, чтобы меня обменяли в другой клуб, лишь бы оказаться подальше от отца. Джаггер прощупал почву, Чикаго проявил интерес, и я настоял на переходе.

Сердце колотится часто и тяжело.

— Но потом отец снова влип, и они, смекнув, что взять нечего, явились прямиком ко мне. На этот раз сумма оказалась скромнее. Я пытался не обращать внимания, игнорировать, но они постоянно объявлялись снова. Угрожали обставить все так, будто это я ставлю против себя, если не погашу отцовский долг, — его челюсти сжимаются. — Взлом ворот... почти уверен, что это тоже их рук дело. Однажды они оставили записку. Вот почему я пошел в банк в тот день. Чтобы перевести деньги и покончить с этим раз и навсегда.

У меня перехватывает дыхание.

— Единственный, кто в курсе, – это Джаггер. Ты должна знать: я и отцу плачу. Каждый месяц. Не потому, что хочу помочь. Просто так он держится на расстоянии.

Наконец Фостер поднимает глаза, и в его взгляде я вижу такую обнаженную боль, какой не встречала прежде.

Становится дурно от мысли, что Фостер платит человеку, причинившему ему столько страданий. Должно быть, ежемесячное напоминание заставляет его раз за разом переживать старые травмы. Неудивительно, что он не мог двигаться дальше.

— Я предупредил: чеки прекратятся, если он хоть раз попытается выйти со мной на связь, — он на мгновение зажмуривается. — Если это всплывет, карьере конец. А теперь в моей жизни есть ты, скоро появится ребенок... я больше не могу... не могу скрывать от тебя правду. С меня хватит тайн.

Я чувствую, как в горле встает ком.

— Все позади, — быстро добавляет он. — Долг выплачен сполна. Но мне было важно, чтобы ты знала. Я не хочу, чтобы между нами стояли недомолвки.

Я смотрю на Фостера, пытаясь осознать услышанное. Всю ту душевную боль, через которую ему довелось пройти.

Не раздумывая, я придвигаюсь ближе и прижимаюсь к нему. Он обнимает меня за плечи и выдыхает так, словно целую вечность ждал возможности снова почувствовать меня рядом.

Я закрываю глаза.

— Хорошо, — одного этого слова мало, но я не знаю, что еще добавить. — Спасибо, что доверился.

Его рука чуть сильнее сжимает мое плечо.

— Я всегда буду честен с тобой, Келли. Не хочу, чтобы хоть какая-то ложь отравляла то, что у нас есть, — он склоняется и целует меня. — Я люблю тебя.

Я улыбаюсь, глядя на него снизу вверх, и прижимаю ладонь к щеке.

— Думаю, мне никогда не надоест это слышать.

— Вот и славно, потому что теперь, когда это произнес, я вряд ли смогу остановиться.

Мы смеемся, и он снова целует меня. Впереди множество всего, ради чего стоит жить.

Фостер