Я пересекаю комнату и распахиваю дверь в спальню. Там все так же, как и до ее переезда.

На этот раз ты превзошел самого себя. Облажался по-крупному.

С чего я вообще взял, что Келли захочет остаться после моего поведения?

От дивана веет таким одиночеством, что я предпочитаю прислониться к стене и сползти на пол. Сижу, обхватив колени; голова падает на грудь, а подбородок упирается в ключицы.

Как же я на себя зол. Хочется разнести чертову квартиру. Выплеснуть ярость. Взять нож и искромсать диван в клочья, чтобы он соответствовал израненному сердцу.

В миллионный раз я мечтаю все переиграть. Чтобы в тот момент, когда Келли смотрела на меня с надеждой и любовью, я не растоптал ее. Мог бы остаться, выговориться, но я сбежал как последний трус. Жалкий, недостойный ее трус.

Я слышу электронный писк замка. Кто-то вводит код. Вскакиваю на ноги и бегу в прихожую, но когда дверь распахивается, на пороге стоят Хейс и Лейтон.

— Привет, — произносит Хейс. По сочувствию в глазах я понимаю: он видит, как я разочарован тем, что пришла не Келли. — Да, она не придет.

Я киваю.

— Переехала? — перевожу взгляд на Лейтон.

Та подтверждает.

— Поживет у нас, как минимум до родов.

Я резко вдыхаю и возвращаюсь в гостиную, но вместо того, чтобы сесть на диван, снова опускаюсь на пол.

— С диваном что-то не так? — спрашивает Хейс, собираясь приземлиться на подушки.

— У них это семейное, — Лейтон делает неопределенный жест, призывая просто сесть.

— Типа, на него садиться нельзя? — критически осматривая диван, Хейс поворачивается к нам.

— Да садись уже, — Лейтон закатывает глаза.

— Слушай... — Хейс берет на себя роль застрельщика.

Я внутренне собираюсь с силами, готовясь к нотации, которую совершенно не хочу выслушивать. И так знаю, что крупно облажался. Знаю, что виноват. Знаю, что выступаю кукловодом в театре собственного несчастья.

— Я пришел в ярость, впервые услышав о том, что у вас с Келли на днях стряслось. Но сейчас злюсь на самого себя: из-за потасовки на поле ты лишился рекламного контракта. Так что за это извини. Сейчас я остыл, и мне нужно кое-что сказать. Ты должен знать: когда только прознал про вас, я сказал сестре, что болею за обоих – и за Келли, и за Фостера.

— Будь на стороне Келли.

Он коротко хмыкает и косится на Лейтон. Та кивает, мол, продолжай.

— Не знаю, изменит ли рассказ хоть что-то. Может, вы с Келли и правда решите просто вместе растить ребенка, — произносит он.

Нож в сердце.

— Но я считаю, это должно быть озвучено ради того будущего, которого все еще для тебя хочу, ведь ты мой лучший друг, а сейчас упускаешь нечто потрясающее. Уясни одну вещь: ты этого стоишь, Фостер, — он бросает взгляд на Лейтон, и та подтверждает его слова кивком. — Чувствую себя чертовым психологом, — ноет он.

— И звучишь точно так же, — ворчу я.

Хейс поднимается.

— Видишь? Я же говорил: мужики так друг с другом не разговаривают.

Лейтон тянет за рукав Хейса обратно и придвигается ко мне.

— Хейс пытается сказать, что ты заслуживаешь любви, Фостер. Заслуживаешь любви Келли. И уж я-то, кого Келли любит с девятого класса, могу подтвердить: она стоит любого риска. Она верная, прикроет спину и всегда будет хотеть для тебя только лучшего.

— Я и сам это знаю, — отвечаю я. — Проблема не в ней.

Какое-то мгновение они смотрят друг на друга. Я мечтаю, чтобы Хейс с Лейтон убрались восвояси – тогда смогу всласть погрязнуть в унынии, а потом собраться с силами и жить дальше, притворившись, что последних четырех месяцев просто не существовало.

Даже если сейчас это кажется немыслимым.

— Ты ее любишь? — спрашивает Хейс. — И только без вранья. Если нет – дело твое, но все-таки?

Я никогда не говорил ни одной женщине, что люблю ее. Черт, последний раз признавался в любви матери, когда был еще пацаном. И сами видите, к чему это привело.

И все же правду не скроешь. Я коротко и резко киваю.

— Так и думал. Значит, надо бороться, старик.

— Хейс хочет сказать...

Хейс смотрит на невесту.

— Я сказал ровно то, что имел в виду.

Лейтон соскальзывает с дивана и усаживается на кофейный столик прямо напротив него.

— Да, и прозвучало круто, — она слегка снисходительно похлопывает его по ноге.

Хейс лишь качает головой и глубже втискивается в подушки.

Я прикусываю губу, стараясь сдержать невольную улыбку.

— Тебе нужно бороться за себя, Фостер, — Лейтон ловит мой взгляд и не отводит его. — Пойми наконец: ты этого достоин. Достоин того, чтобы Келли тебя любила. И речь сейчас не о борьбе за нее саму – она и так хочет быть твоей. Разберись с собственным «я». Вынеси Келли за скобки. Каким видишь ваше будущее с ребенком? Как, по-твоему, сын почувствует себя достойным любви, если примером будет отец, который и себя-то ни во что не ставит?

Черт... а ведь она права.

— Буду честна: никто не сможет полюбить тебя сильнее, чем ты сам. Нельзя бесконечно рушить отношения с близкими, потому что это неизбежно аукнется тому крохе, что растет в животе Келли. Похвально, что ты хочешь стать для ребенка другим родителем, не таким, как твои, но сначала придется проделать работу над собой. Да, будет неприятно, скорее всего даже больно, но, когда окажешься по ту сторону... думаю, ты поймешь, что Келли и малыш того стоят.

Она бросает вопросительный взгляд на Хейса; тот едва заметно качает головой, но Лейтон лишь закатывает глаза.

Между бровей пролегает складка.

— Что?

— Решать тебе, конечно. Но если хочешь, первый шаг можно сделать уже сегодня... твоя мать внизу, у Деккера, — она поднимает ладонь, не давая вставить ни слова. — Ты не обязан ее прощать. Мы понятия не имеем, что тогда произошло, так что, может, ты и прав – может, она не заслуживает прощения. Но я считаю, что исцеление нужно в первую очередь тебе самому. А для этого, возможно, стоит ее выслушать. Если после этого ничего не изменится – пускай. Но тебе нужно разобраться с этой частью прошлого, чтобы двигаться в будущее.

Хейс сверлит меня взглядом.

— Я не психолог и все такое, так что прими это просто как совет друга, который искренне хочет видеть тебя счастливым... и, желательно, под боком у лучшей подруги, — Лейтон приторно-сладко улыбается и поднимается с кофейного столика. Прежде чем выйти, она на мгновение кладет руку мне на плечо. — Я буду снаружи.

Уже открыв дверь, Лейтон оборачивается:

— Если он скажет «нет», Хейс, выбивай диван, — она смеется и скрывается в коридоре.

— Лейтон шутит, — роняет Хейс.

— Забирай диван для Келли, — отвечаю я.

Он молчит какую-то секунду, а затем в глазах вспыхивает привычный блеск. Тот самый взгляд, который я вижу на поле, когда победа почти в кармане.

— Ладно, раз она ушла, слушай, что сейчас сделаешь, — он подается вперед, упираясь предплечьями в колени. — Поднимешь задницу. Спустишься к Деккеру и выслушаешь мать. А потом сделаешь для Келли какой-нибудь чертовски масштабный жест. Ты любишь ее, она – та, кто тебе нужен. Да, борись за себя, но борись и за ту любовь, что есть между вами. Ты бы ни за что не стал мутить с сестрой у меня за спиной, если бы с самого начала не было чего-то серьезного. Я всегда это знал. Так что хватит киснуть, как последняя размазня, иди и делай то, что должен, чтобы ее вернуть.

Хейс поднимается с дивана, делает пару шагов к выходу, но у самой двери оборачивается.

— Уж поверь, это отличная жизнь. Не просри ее.

Он выходит, и дверь закрывается.

Я с силой откидываю голову к стене и зажмуриваюсь, внутренне собираясь перед тем, что ждет впереди.

Фостер

Не уверен, принесет ли это хоть какую-то пользу, но то, что я делал до сих пор, явно не работает. Как там звучит определение безумия? Раз за разом делать одно и то же, ожидая разного результата?