Поэтому я беру себя в руки и стучу в дверь Деккера.

Он открывает, и даже сохраняет нейтральное выражение лица. Слава богу. Если бы он смотрел с самодовольной ухмылкой, я бы просто развернулся и ушел.

Плечи каменеют в ту же секунду, как я переступаю порог и вижу мать. Она удобно устроилась на диване, словно у себя дома. Укол отвержения бьет прямо в сердце, потому что мне здесь ни черта не комфортно – ни в его квартире, ни рядом с кем-либо из них. Это лишь очередное напоминание об отношениях, в которых мне нет места.

— Фостер, — мать встает, на лице читается смесь ожидания и удивления.

— Анжела.

Она вздрагивает, когда я называю ее по имени. Отлично.

Деккер прочищает горло.

— Пойду по делам, — и исчезает, закрыв за собой дверь.

Мать указывает на диван.

— Присядешь?

Вместо этого сажусь в кресло в углу у окна. Максимально далеко от нее, насколько это возможно, оставаясь в одной комнате.

Она кивает, словно ожидала, что я буду держать дистанцию.

— Спасибо, что пришел.

Во мне закипает желание высказать, что пришел вовсе не ради нее. Я здесь, потому что Келли беременна, и пытаюсь понять, как не похерить единственное, что имеет значение в моей жизни. Но если разговор в первые же секунды скатится в скандал, это ни на шаг не приблизит меня к цели. Поэтому проглатываю рвущийся наружу ответ.

Я скрещиваю руки на груди.

— Просто говори, что хотела.

Она делает глубокий вдох, и я замечаю, что у нее дрожат руки – словно из последних сил пытается держать себя в руках. Забыла, что это она от меня отказалась?

— Мы с твоим отцом были совсем молодыми, когда я забеременела, — ее губы сжимаются в тонкую линию. — Это не оправдание. Просто констатация факта. Было тяжело растить близнецов, сохранять брак, да все это. Мы очень долго не были счастливы. Наверное, дольше, чем готовы были признать.

Я смотрю на стену у нее за спиной, потому что смотреть в лицо выше моих сил.

— Когда ты начал подавать надежды в бейсболе и отец захотел увезти тебя на юг, я убедила себя, что делаю правильный выбор. Ради тебя, — она сглатывает и берет паузу, чтобы собраться с мыслями. — У тебя был реальный шанс. Отец хотел отдать тебя в элитные программы, чтобы играл с сильными соперниками. Ты и сам этого хотел. И я согласилась отпустить тебя с ним.

Какое-то мгновение я прокручиваю ее слова в голове.

— Ты могла бы поехать с нами, — голос звучит резко. — Могла бы забрать Деккера.

В конце концов, он тогда тоже играл в бейсбол. Да, мой талант проявился чуть раньше, но переезд пошел бы на пользу и ему.

В ее глазах блестят слезы.

— Могла бы.

— Но не поехала.

Она коротко кивает.

— Не поехала.

Я жду ту часть, где она начнет винить отца. Где скажет, что не было выбора. Где попытается выставить это благородной жертвой.

Вместо этого она смотрит мне прямо в глаза.

— Правда в том, что я выбрала то, что было проще.

Ее слова бьют больнее, чем хотелось бы признавать. Грудь мучительно сжимает.

— То есть ты оставила меня, потому что так было удобнее?

— Нет, — она качает головой. — Я хочу сказать, что боролась недостаточно сильно. Я твердила себе, что это ради тебя, но отчасти потому, что бороться с твоим отцом казалось невозможным. Этому предшествовали годы скандалов, и я была измотана. Больше не могла выносить ссоры и манипуляции. И я сдалась. Думала, у меня еще будет время. Думала, что смогу все исправить.

Мои челюсти сжимаются.

— И?

— А потом я моргнула, — ее голос срывается, и по щекам катятся слезы. — И ты уже вырос.

В горле встает такой болезненный ком, что я не могу выдавить ни слова.

Она вытирает слезы, словно злясь на себя за то, что плачет.

— Я звонила. Пыталась приехать. Отец твердил, что у тебя тренировки, игры, выезды, что если я буду отвлекать, то только все испорчу. Что ты сам не хочешь со мной разговаривать. Вечно находилась какая-то отговорка, — у нее вырывается судорожный вздох. — Мне все равно нужно было сесть в машину и приехать. Я должна была это сделать.

А я-то думал, что пережил это. Думал, ни одно слово этой женщины больше не сможет меня задеть. Что абсолютно бесчувственен к ней и к тому, что Анжела делала или не делала в моем детстве. Теперь же очевидно, что все это время я таскал на себе тонну нерешенных проблем, связанных с ней.

Я молчу, потому что сейчас не доверяю собственному голосу.

Она тянется за салфеткой на журнальном столике Деккера. Естественно, у него в квартире есть гребаные салфетки.

— Я плачу не для того, чтобы вызвать жалость, — она промокает глаза. — Я плачу, потому что потеряла тебя. И сделала это, убеждая себя, что поступаю правильно.

Я откидываюсь на спинку, вытягивая руки вдоль подлокотников кресла, и с силой вжимаю пальцы в кожу.

— Но пришла, потому что у тебя скоро родится ребенок. И не хочу, чтобы ты повторил мою ошибку.

— Я – не ты, — слова хлещут, как удар кнута.

Она вздрагивает, но я не беру их обратно. Это правда. Именно поэтому и разговариваю с ней. Я – не она, и никогда так не поступлю.

На ее губах появляется грустная улыбка.

— Да. И я не хочу, чтобы ты был мной.

Она встает, но не уходит. Просто смотрит на меня так, будто пытается в деталях запомнить лицо после стольких лет разлуки.

— Я знаю, что разрушила наши отношения. Возможно, никогда не смогу заслужить твое прощение, — ее голос становится тише. — Но я все еще твоя мать, и желаю тебе лучшего.

К горлу подступает горький смешок, но я его проглатываю.

— Откуда тебе знать, что для меня лучше?

Она хмурится.

— Потому что со стороны не похоже, что ты счастлив.

Ненавижу, что она права. Ненавижу, что я для нее как на ладони.

Она делает шаг ко мне.

— Можешь сколько угодно убеждать себя, что ты в порядке. Убеждать, что разберешься позже. Именно так я и поступала. А это «позже» превратилось в месяцы, которые стали годами, — она вздергивает подбородок, словно заставляя себя держаться. — Вся та боль, что живет внутри тебя – из-за меня, из-за твоего отца, — она прижимает руку к груди, — она отравляет тебя. Просачивается наружу и разрушает то, чего ты даже не осознаешь. То, как себя ведешь. Как мыслишь. Как отдаешь любовь и как ее принимаешь.

Живот скручивает болезненным узлом. Потому что я и сам это знаю. Чувствую каждую секунду с того самого момента, как ушел от Келли.

— Я слышала, вы с Келли не вместе.

Тело каменеет, словно она только что сунула палец в открытую рану. Какое она вообще имеет право знать, что происходит в моей жизни? Вот же ты мудак, Деккер.

Ее лицо смягчается.

— Когда я видела тебя с ней, издалека, ты казался... легче. Будто сбросил часть того груза, который вечно таскаешь на себе.

Я опускаю глаза на свои руки.

— Если любишь ее – иди и скажи это. Покажи.

Я уже открываю рот, чтобы начать спорить. Чтобы заявить, что все сложно. Что она не знает всей истории и никогда не узнает. А главное – чтобы указать пальцем на нее.

Но она обрывает меня прежде, чем успеваю произнести хоть слово.

— Иди к ней не ради того, чтобы победить в споре. Извинись и не пытайся оправдываться, — ее голос срывается. — Выбери ее, даже если до смерти боишься, что она не выберет тебя в ответ. Позволь увидеть тебя настоящего.

В груди печет, словно оказался в задымленном помещении.

— Вечером я уезжаю из города. И я не собираюсь переезжать в Чикаго, — она одаривает меня слабой, печальной улыбкой. — Тебе нужно пространство. Ты заслуживаешь стать тем отцом и партнером, которым хочешь быть, без моего маячащего перед глазами лица, постоянно напоминающего о том, как все пошло прахом.

Я совершенно не представляю, что делать с этой информацией.

Она направляется к двери, но останавливается, взявшись за ручку.

— Я не знаю, что твой отец наговорил за все эти годы, — ее голос дрожит. — Но я люблю тебя, Фостер. И всегда любила. Просто любила не так, как ты того заслуживал, — снова срываются слезы, и она вытирает их с лица.