— Ладно... что такое «Один за один»?

Мы закрыты от истинных чувств настолько, насколько это вообще возможно для двух живых людей, так что понятия не имею, хорошая ли это идея, но была не была...

Келли

Я выпрямляюсь и хлопаю в ладоши, хотя вряд ли буду в таком же восторге, когда очередь дойдет до меня и придется выкладывать все как на духу, признаваясь, к примеру, почему едва притронулась к еде за ужином. Даже не знаю, заметил ли он мое притихшее состояние после того, как подержала на руках Брилин.

— Значит так: правила игры «Один за один». Я задаю тебе вопрос, потом ты мне – и врать нельзя.

Бросив ложку рядом со сковородой, он достает муку из шкафчика.

— А разве это не называется обычным разговором?

Я качаю головой.

— Нет. Это совсем другое.

— Как скажешь, — Фостер на глаз насыпает муку прямо в сковородку. — Раз уж играть решила ты, я хожу первым?

— Ты новичок, так что валяй. Не буду заставлять тебя снова проигрывать в «камень-ножницы-бумагу»...

Он бросает на меня насмешливый взгляд, и внутри все переворачивается.

— Спрашивай о чем угодно, — говорю я, устраиваясь поудобнее на кухонной столешнице.

Фостер все помешивает и помешивает; мы оба не сводим глаз с варева, которое он колдует в сковороде.

— Если ничего не идет на ум, я с радостью...

Фостер поднимает на меня взгляд.

— Не сомневаюсь.

— Еще бы. У меня-то вопрос уже готов.

Он негромко смеется.

— Прости, что разочаровываю.

Он вливает молоко, помешивает, а затем переключается на пасту. Другой ложкой ворошит макароны и встает так, что мое колено касается его бедра.

Я пытаюсь осознать эту близость. Нам хорошо вдвоем, но в то же время кажется, будто я стою на самом краю обрыва, где одно неверное движение приведет к неизбежному падению в бездну.

— Почему ты так изменилась в лице? И только не говори, что просто проголодалась.

— Сразу бьешь в лоб, да? Надо будет предупредить Хейса, если он вздумает с тобой состязаться.

— Тебе вовсе не обязательно...

Я прижимаю ладонь к его губам.

— Обязательно. В этом же вся суть. Так что готовься, Фостер Дэвис: я буду бить насколько же метко.

Фостер слегка прикусывает ладонь, словно кролик, и я тут же отдергиваю руку. Он смеется, и на мгновение в броне появляется трещина: он становится воплощением тепла и мягкости. Теперь такое случается все чаще, но я по-прежнему каждый раз теряюсь.

— Когда держала Брилин... я испугалась... — замолкаю в надежде, что он подхватит мысль, но Фостер молчит, и мне приходится продолжить. — Мне нравится думать, что я лажу с детьми. Монро, Линкольн, Лейк... но они уже большие. Могут сказать, что им нужно, и я в силах помочь. А младенец? К младенцам инструкции не прилагаются. Вдруг во мне нет этого пресловутого материнского инстинкта? Вдруг не справлюсь в самый ответственный момент, в самом начале? Может, я и буду идеальной матерью для трехлетки, но вот младенческий период... Это меня пугает. Держать Брилин – все равно что сжимать в руках вазу восемнадцатого века: одно неверное движение, и...

Я кладу ладони на живот и невольно уставляюсь на них. Теперь отступать некуда.

— Не хочу обесценивать твои чувства, но, по-моему, это вполне естественно, — отзывается он. — Особенно для тех, кто никогда толком не возился с малышами, — Фостер подхватывает ложку и отходит в сторону, кожей чувствую, как не хватает его тепла. — Но Келли, этот ребенок будет твоим...

— Нашим.

Тень улыбки трогает его губы.

— Нашим. А значит, ты сразу почувствуешь себя увереннее. К тому же ты не из тех, кто пасует перед трудностями. Спокойствие придет со временем. Искренне верю, что ты справишься.

Он высыпает пармезан в сковороду, быстро помешивает содержимое, а затем, схватив прихватки, снимает кастрюлю с кипящей водой и пастой.

Я наблюдаю за тем, как перекатываются мышцы на его спине, когда откидывает макароны на дуршлаг и включает холодную воду.

— Весь фокус в том, чтобы сразу их остудить.

Я не могу перестать любоваться им, пока Фостер не видит. Взгляд будто живет собственной жизнью. Темно-русые волосы спутаны после сна – взъерошенные, непослушные пряди. Татуировки расползаются по коже, словно за чернилами он пытался укрыть шрамы. Весь силуэт – сочетание резких линий и силы. Классический V-образный торс, узкая талия под спортивными штанами и вызывающе выглядывающий над краем ткани пояс боксеров. Он выше и шире в плечах любого из моих знакомых, сложен так, будто мог бы поднять меня одной рукой и даже не заметить веса.

Фостер оборачивается прежде, чем успеваю отвести взгляд, и нет ни секунды, чтобы скрыть восхищение. Он замирает с дуршлагом в руках, и наши взгляды встречаются. Вспыхнувшее желание мгновенно стягивается в тугую, острую нить.

Он прочищает горло, на лице заходили желваки – кажется, Фостер борется с притяжением так же отчаянно, как и я. Я опускаю голову, судорожно вдыхаю и вцепляюсь в край столешницы так сильно, что пальцы начинает ломить.

Не припомню, когда в последний раз жаждала мужчину так же сильно, как его.

— Затея с воздержанием начинает тебя допекать? — он высыпает лапшу в сковороду. Для человека, который терпеть не может распространяться о себе, он на удивление охотно поднимает тему, которую мы оба старательно обходим стороной.

— Я в полном порядке. Поверь, ты нарушишь это правило раньше. Как и то, что касалось одежды.

Он смеется и качает головой.

— Не нарушу, — голос звучит донельзя уверенно.

Я понимаю, что нужно срочно сменить тему: этот разговор заводит нас на дорожку, по которой явно не стоит идти.

— Очередь моего вопроса. Чего ты боишься больше всего?

— В плане ребенка? — Фостер перемешивает пасту с сырным соусом. Его стряпня из тех, о которых мечтаешь в метель, когда укутываешься в плед и смотришь сериалы запоем.

— Именно, — усмехаюсь я.

Он пожимает плечами.

— Просто хотел убедиться, что не выдам лишнего.

Я закатываю глаза.

— Уверена, для тебя это настоящая пытка.

Он достает миску, зачерпывает порцию лапши в соусе и посыпает сверху пармезаном.

— Ну... я боюсь... стать таким же, как отец.

Я подавляю желание спрыгнуть со столешницы и обнять его, понимая: любое проявление сочувствия заставит Фостера замолчать и не даст договорить то, чем он собрался поделиться.

— В нем так и не проснулись отцовские инстинкты, и если во мне они тоже не проснутся, то перед глазами останется лишь один-единственный пример отцовства, и... — он так и не поднимает взгляда, подходя ко мне.

Я протягиваю руки, готовясь взять миску, но Фостер останавливается вплотную к моим коленям и дважды стучит пальцами по ручке ящика. Стоит мне раздвинуть ноги, как он выдвигает ящик – челюсти все так же плотно сжаты, – достает вилку и задвигает его обратно. И, прежде чем успеваю свести колени, Фостер делает шаг вперед, оказываясь прямо между ними.

Миску он так и не отдает. Вместо этого накручивает лапшу на вилку и, не обращая внимания на тягучий соус, подносит к моим губам.

Наши взгляды встречаются, и на этот раз никто не отводит глаз.

— И для меня стать таким, как отец, – не вариант.

Я открываю рот, и он кормит меня. Когда губы смыкаются на вилке, и он медленно вытягивает ее, хочется наплевать на миску и притянуть его за пояс штанов. Но тут я чувствую вкус – насыщенный, чесночный, одурительно приятный – и невольно издаю звук, который не успеваю проглотить.

Фостер ставит миску рядом с бедром как ни в чем не бывало и возвращается к стакану воды, воплощая саму уверенность. Он словно не понимает, что только что плеснул бензина в полыхающий костер.

— Боже, как же вкусно. Как ты это сделал? — бормочу с набитым ртом, отчаянно желая, чтобы возникшая между нами близость поскорее испарилась.

Он принимается возиться с посудой, доставая миску, и отвечает не сразу. Я уже готова выдать очередную порцию похвал, лишь бы заполнить тишину, но в этот момент наши взгляды встречаются.