— Что ж, он и правда сильно мне помог и оказался отличным другом. И еще раз огромное спасибо, что согласились.

Она одаривает меня понимающей улыбкой.

— Редко встретишь человека, который может сказать о Фостере хоть одно доброе слово, — она внимательно меня разглядывает, и я гадаю: неужели в глазах читается весь ураган чувств? — Впрочем, я вижу, вы готовы, — она снова касается моей руки. — Давайте начнем. Я как открытая книга – запретных тем нет.

Мы идем по Шеффилд-авеню в сторону Уэйвленд. Лекс шагает впереди, постоянно меняя ракурсы. Здорово, что Марен комфортно на публике, ведь в этом и есть суть шоу. К счастью, сегодня будний день, «Кольтс» на выезде, а домашняя игра только завтра.

— Начинайте с чего захотите.

Я предпочитаю не задавать наводящих вопросов, чтобы не загонять беседу в рамки. Хочу, чтобы гости сами выбирали отправную точку: как правило, это оказывается именно то место, с которого нужно начать, осознают они это или нет.

Марен прячет руки в карманы джинсов.

— Долгое время я думала, что бывший нанес мне удар в спину, бросив прямо у алтаря.

Она рассказывает об обрушившимися на нее стыде и унижении, когда их отношения рухнули. О том, как чувствовала себя обязанной транслировать в соцсетях картинку идеальной, сказочной любви, и насколько сокрушительно было, когда все вскрылось так публично. О жестоких комментариях от абсолютно незнакомых людей, которые вели себя так, будто знают все изнутри, хотя понятия не имели, что происходит на самом деле. О том, как полностью удалилась из сети, стерла все аккаунты и мечтала просто провалиться сквозь землю.

— Я была в ярости, потому что никогда много не требовала, — продолжает она.

Мы проходим мимо парочки, которая вполголоса выясняет, как найти нужную улицу.

— Когда он не пришел, — говорит Марен, — я даже представить себе такого не могла. Я считала себя идеальной невестой: сама все организовала, убедилась, что каждая деталь безупречна, и фиксировала каждый шаг. Да, он никогда не был в восторге от постоянных съемок и всего такого, но я списывала это на типичные мужские заморочки. Ему просто было непонятно мое желание задокументировать подготовку к свадьбе.

У меня перехватывает дыхание: даже представить страшно, каково это – стоять в подвенечном платье перед толпой гостей и узнать, что жених не появится. Наверное, это самое ужасное унижение, через которое может пройти человек. А уж то, что после этого она смогла доверить сердце другому мужчине, вызывает искреннее восхищение.

— Я все прокручивала это в голове, — добавляет она, — гадала, что могла сделать лучше. И что, возможно, стоило бы... занимать меньше места в его жизни, — она мягко смотрит на меня. — Но вот чего вам никто не скажет, и на осознание чего ушло очень много времени: зачастую те, кто уходит, втайне надеются, что вы так и не поймете, что заслуживаете гораздо большего.

Ее слова оседают медленно и глубоко.

Мы останавливаемся на углу в ожидании зеленого света. Мимо проносятся машины, из одной из них доносятся гулкие басы.

— Когда я встретила Илая, — продолжает Марен, и в ее голосе появляются более нежные нотки, — меня это напугало. Потому что он был совсем другим, да и я тоже изменилась. Я превращалась в человека, к которому сама еще только привыкала, — она смеется. — Отказывала ему раз десять, не меньше.

Мы поворачиваем за угол и смотрим друг на друга. Она на мгновение задерживает на мне взгляд.

— А он просто был рядом, — говорит она. — Каждый раз. И не только с огромными букетами и в дорогих ресторанах. Он проявлял себя в мелочах. Спрашивал, что мне нужно, чтобы чувствовать себя в безопасности. Ждал и отступал, когда я говорила, что пока не готова. Но главное – никогда не давал почувствовать, что любить меня – это тяжелый труд.

Загорается зеленый свет.

— И тогда я поняла, — добавляет она, пока мы сходим с тротуара, — парень, который действительно завоюет твое сердце, никогда не будет относиться к любви как к каторге. Для него это будет привилегией.

Я с трудом сглатываю. Становится кристально ясно, за что ее так обожают подписчики.

Дальше мы обсуждаем жизнь с Илаем, как непросто им дался переход к родительству после рождения Брилин, но при этом она признается, что обожает быть мамой – вот только спать хотелось бы побольше. Она невероятно искренняя, настоящая, и это именно то, ради чего я и затевала подкаст.

— Я очень рада, что согласилась, — говорит Марен, когда мы уже почти подходим к дому.

Мое сердце сбивается с ритма.

— Правда?

Она улыбается.

— Я весьма избирательна в плане интервью.

— Для меня это огромная честь, — искренне отвечаю я. — Ваша история... она просто потрясающая.

Марен замедляет шаг и смотрит на меня.

— Фостер сказал: если я соглашусь, то должна быть честной. Что вы на дух не переносите фальшь.

Я смеюсь, потому что звучит абсолютно в духе Фостера.

— Да уж, это в его репертуаре, не так ли?

Она кивает.

— Он сказал, что вы умеете слушать. И что ищете настоящие человеческие истории, в которых слушатели смогут узнать себя.

В горле встает ком. Мы останавливаемся у края тротуара.

— Знаете, — тихо произносит она, — люди, которые умеют создавать для других безопасное пространство для искренности, зачастую забывают быть столь же милосердными к самим себе.

Я сглатываю. Начинаю задумываться, не Марен ли должна брать интервью.

Мы переходим улицу, и взгляд цепляется за Фостера: он стоит, прислонившись к кирпичной стене здания, уткнувшись в телефон.

Марен прослеживает мой взгляд и улыбается.

— Он попросил об этом, потому что искренне верит в то, что вы создаете.

Не успеваю я ответить, как Фостер поднимает голову и улыбается. И улыбка просто убивает. Наверное, потому, что он так редко ею с кем-то делится.

— Охренеть, вы та самая Марен Хейл? Жена обладателя «Золотой Перчатки» Илая Хейла? — шутит он.

Марен бросается прямо в объятия Фостера, и они крепко обнимаются.

— Ты говоришь о том самом Илае Хейле, муже потрясающей Марен Хейл.

Оба смеются, и, хотя на это нет ни единой причины, грудь обжигает острой вспышкой ревности.

Фостер

Я заглядываю через плечо Марен, пока она сжимает меня в объятиях, и замечаю, как Келли переминается с ноги на ногу, стараясь смотреть куда угодно, только не на нас.

Меня вряд ли примут за любителя обнимашек, и правильно сделают. Терпеть их не могу, но к таким людям, как Марен, я уже привык, поэтому даже глазом не моргнул, когда она пошла навстречу с распахнутыми для объятий руками. С того самого дня, как Илай представил нас друг другу, она только и делает, что лезет обниматься чуть ли не к каждому встречному.

Я отстраняюсь и пихаю руки в карманы.

— Ну, как все прошло?

Марен оглядывается на Келли, наконец решившей присоединиться, потом снова смотрит на меня и кладет ладонь на предплечье.

— Она классная. Не облажайся.

— Она – младшая сестра Хейса Карлайла.

Марен закатывает глаза, но ухмылка так и говорит, мол, меня не проведешь. Уверен, Келли не обмолвилась ни словом о том, что ждет ребенка, и знаю – глупо надеяться, будто она нашептала что-то такое, отчего Марен заподозрила между нами «химию». Это бред, ведь будущего у нас нет. По крайней мере, романтического. Я никому ничего не скажу, пока не поговорю с Хейсом. Илай – мировой мужик, мы знакомы еще с низшей лиги, и он станет одним из первых, кому позвоню, как только все вскроется.

— Ты вернулся, — Келли как-то неуверенно улыбается.

Приятно – даже слишком – видеть ее снова после последнего выезда. Я жадно, словно мираж в пустыне, впитываю ее образ взглядом.

— Минут пятнадцать назад.

Марен переводит взгляд с одного на другого, и, должен признать, выглядим мы донельзя неловко. Будто переспали прошлой ночью и с тех пор не виделись. Просто мы с Келли не привыкли общаться на людях так, как делаем за закрытыми дверьми квартиры.