«Я хотел, чтобы ты знала». Вот что он сказал.

— Что случилось? — спрашивает Пенни.

— Мы столкнулись. Клянусь, это была случайность, но внезапно все заговорили так, будто я сделал это нарочно. Даже Эрик знал, что я не специально.

— Почему Эрик не сказал людям правду?

— Он говорил, раз или два. Но это не его вина. Люди решили, что я это сделал, прежде чем задавать вопросы. Ты слышала все остальные истории. Если я избил Золотого Мальчика Айдлвуда и выпустил всех этих лягушек…

— Что ты действительно сделал?

— Да, но только потому, что они выглядели очень грустными. Я пытался посадить их в коробку, чтобы вынести на улицу, но коробка упала, и начался лягушачий город. Я не хотел, чтобы это превратилось в худший день в жизни того учителя биологии.

Пенни представляет, как Алонсо возится с коробкой лягушек.

— Это умилительно, — говорит она, прежде чем успевает остановиться.

Алонсо вздрагивает, и Пенни отворачивается, её лицо снова красное. Умилительно? Почему она продолжает унижаться перед ним? Это становится привычкой.

— В любом случае, — говорит Алонсо, — ты понимаешь, почему люди могут поверить, что я сломал кому-то руку.

— Тогда почему ты не скажешь что-нибудь? Не скажешь людям, что они ошибаются?

— Это изменило бы жизнь твоей мамы? — спрашивает Алонсо. — Если бы она ходила и опровергала все слухи?

Пенни сжимает губы. У Аниты Эмберли есть репутация не просто так, но не каждый слух основан на фактах. Да, она действительно появилась в общественном бассейне в бикини-стрингах и была арестована за непристойное поведение. Нет, она никогда не спала с владельцем кафе. Да, она бисексуальна. Нет, она не пережила смерть мужа в мгновение ока и не забыла, что он существовал. Но репутация Аниты строится не только на историях о ней. Это чувство, которое испытывают люди. Это то, что они проецируют на неё, и когда люди уже решили, кто ты есть, трудно изменить их восприятие.

И когда дело доходит до Алонсо, Пенни тоже была в этом виновата.

Снова эта мысль. Алонсо не должен был подписывать Кровавую клятву, но он всё равно это сделал. Он не тот, кем Пенни считала его.

Алонсо проводит рукой по волосам.

— Это случилось с твоей мамой из-за меня. Я ненавижу это.

— Нет, — говорит Пенни, внезапно раздражённо. — Это не твоя вина. Мы не наши семьи. Ты не твой дедушка.

Глаза Алонсо смягчаются, и свет с заправки падает на его губы. Внезапно Пенни смотрит на них, и ей приходится приложить усилие, чтобы снова поднять глаза на его лицо.

— Никто никогда не говорил мне этого раньше, — шепчет Алонсо.

В горле Пенни слишком сухо, чтобы говорить. Это чувство, к которому она привыкла рядом с Алонсо, — желание отвести взгляд, убежать, исчезнуть, пока он не заметит её. Но теперь всё по-другому. Она не боится, что он скажет ужасные вещи или попытается напугать её.

Она боится, что он перестанет обращать на неё внимание. Что он исчезнет из её жизни, как воспоминание.

Словно он читает её мысли, Алонсо наклоняется.

Мгновение тянется, и Пенни слышит биение своего сердца в ушах. Это правда происходит? Или у Пенни лихорадочный сон от паров бензина, в котором Алонсо Де Лука тянется, кладёт руку на спинку сиденья Пенни и подходит так близко, что она чувствует его дыхание на своих губах?

Это не имеет смысла, но, возможно, имеет. Она думала, что Алонсо ненавидит её, что его внимание было только доказательством этого. Но теперь Пенни стоит на новой точке, смотрит на него под другим углом, и что, если…

Что, если она тоже закроет глаза и наклонится?

Открывается дверь на заднее сиденье, и момент разбивается вдребезги.

К тому времени, как Кори садится в машину, Пенни и Алонсо находятся в своих собственных сферах личного пространства.

— Всё в порядке? — говорит она, мысленно давая себе пощёчину, когда её голос срывается.

— Да, — говорит Кори. Пенни почти чувствует, как он смотрит на них. — Всё нормально?

— Нормально, — говорит Пенни, но Алонсо ничего не говорит. Он смотрит в окно, скрестив руки на груди.

Сзади слышен шорох обёртки от конфеты.

— Пенни, хочешь Reese's?

— Конечно.

— Я очень надеюсь, что ты и мне предложишь, — говорит Алонсо.

Кори не отвечает, но через мгновение миниатюрный Reese's прилетает на колени Пенни, а другой приземляется на колени Алонсо.

— Отлично, — говорит Алонсо. — Всё равно ты мне задолжал.

— Ты никогда не дашь мне забыть о Кровавой клятве, да?

Алонсо не отвечает. Он просто отправляет Reese's в рот и начинает листать телефон.

Рон ждёт Пенни, когда она возвращается домой в полночь.

— Ты бунтуешь? — говорит он. Он сидит на диване в халате, и маска для лица едва скрывает его неодобрение.

Пенни трёт виски. Она никогда не умела хорошо врать, а теперь у неё сухие глаза и уставшее тело.

— Мы с Наоми зашли в IHOP и потеряли счёт времени. Надо было написать тебе.

Рон вздыхает.

— Я не злюсь. Но, дорогая, ты выглядишь измученной, и я думаю, тебе нужно немного отдохнуть.

Тревога Пенни поднимает голову — мысль об отдыхе намного хуже мысли о работе. Ей не нужно больше времени для размышлений.

— Я в порядке, Рон! Правда.

— Нет! Как твой крестный-папа, я официально объявляю, что завтра у тебя выходной. Тебе запрещено приближаться к кафе на расстояние десяти футов.

Каким-то образом Пенни удаётся сдержать крик, пока она не добирается до своей комнаты и не выпускает его в подушку.

Она засыпает часами позже. Когда она просыпается в полдень следующего дня, она понимает, что Рон, возможно, был прав. Её голова яснее, и она не такая нервная. К тому же это даёт ей повод поработать над своим стихом в заклинании разрушения.

Пенни сидит за старым диванчиком-стойкой на кухне, глядя на черновик в приложении для заметок. Выбрать символ для своей части заклинания было легко: она возьмёт прядь волос своей мамы. Алонсо говорил, что части тела всегда делают заклинание более сильным. Мысль вызывает у неё тошноту, но по крайней мере это подтверждает, что один из светлых локонов её мамы подойдёт. Самая большая проблема — написать заклинание. Ей достался стих, представляющий настоящее, так как её мама сейчас в коме. Но Пенни не ведьма; она даже не поэт. Каждый раз, когда она отправляет новый черновик Алонсо, он отклоняет его почти без комментариев. Оно не «звучит правильно». Единственное руководство, которое он дал, — включить образы воды, потому что это связано с исцелением и обновлением.

Пенни перечитывает свой последний отклонённый стих про себя:

Сорок шесть лет вода стояла неподвижно.

Теперь душа моей матери поймана под поверхностью.

Проклятие должно встретить нас в этом земном круге…

А дальше что? Пенни глубже погружается в кресло, телефон близко к лицу. Возможно, это неправильно, потому что Проклятие не встречает их. Они не хотят, чтобы Тень внезапно появилась. Они хотят, чтобы Алонсо нашёл Проклятие по ту сторону Завесы, и хотят, чтобы он разрушил его. Перережьте нити, говорится в гримуаре запретной магии. Там много метафор, связанных с шитьём. Настоящее название заклинания разрушения даже звучит как «Распутывание».

— Давай, — говорит Пенни себе, но всё, что она видит, — это её мама, открывающая глаза, когда всё закончится.

Она останавливается, размышляя над этим мгновение. Должно быть личным, да? Не обязательно звучать как Райнер Мария Рильке. Она снова начинает печатать:

После сорока шести лет неподвижной воды

моя мать в тисках Проклятия.

Открой Завесу, открой её глаза,

покажи нам запутанную паутину Проклятия.

Дай нам силу разорвать её