Пенни не хочется представлять, что бы сделал Алонсо, если бы узнал, что она видела десять лет назад в этом же лесу.

— Хочешь свалим отсюда, пока не началось? — спрашивает Наоми. В воздухе снова повисло электрическое напряжение, которое начало спадать ещё до прихода Алонсо; будто ночь началась заново. — Мне кажется, все чуть ли не хотят, чтобы они подрались.

— Это Айдлвуд, Пенз. Что ещё тут делать, кроме как смотреть, как взрослые дети злятся? — Наоми вздыхает. — Не могу дождаться, когда свалю из этого тупого города.

Это больно. Наоми, должно быть, видит боль на лице Пенни, потому что тут же добавляет:

— Я не в том смысле. Ты знаешь, что Айдлвуд — не моё место, и, честно говоря, я не думаю, что он твой, тоже. Я знаю, ты боишься оставлять маму одну, но с ней всё будет хорошо.

— Я хочу остаться, Наоми, — говорит Пенни. — Дело не только в маме. Это мой дом.

— Ты так думаешь только потому, что никогда не уезжала. Ты не можешь сказать мне, что действительно хочешь прожить всю жизнь в захолустье.

Пенни таращится на неё.

— Точно. Я просто деревенская девушка, такая ничтожная по сравнению с тобой.

— Ты не такая. Извини, хорошо?

— Всё нормально, — говорит Пенни, надеясь, что Наоми не слышит дрожи в её голосе. — Я пойду налью себе ещё.

Пенни старается не бежать к бочке. Она всегда знала, что Наоми уедет из Айдлвуда, но зачем поднимать это сейчас? У них ещё целый год впереди. Разве нельзя отложить этот разговор как можно дольше?

Пенни не торопится, наполняя свой стакан заново, ожидая, пока тревога ослабит хватку на её мышцах. Когда она наконец оборачивается, на её пути стоит кто-то.

Алонсо Де Лука.

В голове Пенни звучат сигналы тревоги. Никто не избегает общей ауры ярости Алонсо, и Пенни не исключение. Иногда он проходит мимо её столика в столовой, просто чтобы злобно на неё посмотреть. Или если они учатся в одном классе, он поднимает руку сразу после того, как Пенни ответит, чтобы поспорить с ней. Словно он стремится к максимальному унижению.

Именно поэтому Пенни тут же обходит его стороной, избегая его взгляда. Может быть, если она сделает вид, что не заметила его…

— Эй, — говорит Алонсо. — Мне нужно с тобой поговорить.

Пенни останавливается, сердце колотится о рёбра.

— Со мной?

Алонсо усмехается себе под нос. Это низкий, хриплый звук, от которого по её коже пробегает странная дрожь.

— Да, с тобой.

Пальцы Пенни сжимаются вокруг стакана, но она стоит на месте. Она сможет это сделать. Это просто разговор. Она представит, что говорит с кем угодно, только не с ним.

Алонсо достаёт бутылку пива из кармана своего шёлкового халата-пиджака. Его белая кожа почти полупрозрачная, а длинная серёжка поблёскивает в гирляндах, свисающих с низких ветвей над ними. Пенни хочет проверить, заметила ли её Наоми, чтобы та могла вмешаться и спасти её, но Алонсо смотрит Пенни прямо в глаза, и отвести взгляд значит признать, что она его боится.

Алонсо открывает рот, и Пенни внутренне готовится.

— Как проходит твоё лето?

Пенни вздрагивает.

— Что?

— Твоё лето, — медленно повторяет Алонсо, словно разговаривает с малышом, не понимающим концепцию времён года. — Оно хорошее?

Это… светская беседа? Алонсо занимается светской беседой?

— Э-э, — выдаёт она, но бессвязные звуки не считаются ответом, поэтому она добавляет: — Хорошо. А твоё?

— Нормально. Слушай, извини за то, что я написал в твоём ежегоднике. Я был пьян.

Пенни внезапно чувствует себя тем одноклеточным организмом, которым притворялась. Алонсо что-то написал в её ежегоднике? Как она могла это пропустить? И что могло настолько смутить его, чтобы он поднял это так? Может быть, это был мерзкий рисунок или государственная тайна. Или, возможно, он написал что-то ужасное о маме Пенни. Он был бы не первым.

Всё, что Пенни удаётся выдавить из себя:

— Ты был пьян в школе?

Алонсо прищуривается.

— Просто забудь об этом, хорошо?

— Хорошо! Уже забыла!

Уголки губ Алонсо дёргаются вниз.

— Ты даже не читала, да?

Пенни пытается улыбнуться.

— Должно быть, я пропустила?

— Тогда надо было так и сказать.

Может быть, пиво придаёт ей смелости, а может, тот факт, что она уже испортила этот разговор, но Пенни оставляет все притворства.

— Всё нормально, Алонсо. Я даже знать не хочу, что ты написал.

Взгляд Алонсо настолько интенсивен, что он даже не моргает.

— Почему?

Пенни стискивает зубы и заставляет себя произнести слова:

— Я знаю, что я тебе не нравлюсь, хорошо? И мне не нужно, чтобы ты меня любил. Так что давай забудем, что ты вообще что-то писал в моём ежегоднике. Я никогда больше не подниму эту тему, клянусь. Просто оставь меня в покое.

Пенни ожидает, что Алонсо рассмеётся над ней или, может быть, превратится в Халка. Но он не двигается. Вместо этого он смотрит на неё, вена вздувается на его шее, глаза широко раскрыты и нечитаемы.

Затем другой голос разрезает тишину.

— Что ты здесь делаешь, Алонсо?

Слова доносятся из-за спины Пенни. Алонсо вздрагивает, словно на секунду забыл, где находится. Затем по его лицу расползается медленная улыбка.

— Привет, Кори, — говорит он. — Отличная вечеринка. Видимо, ты забыл меня пригласить.

Хотя ночь жаркая, кровь Пенни превращается в лёд. Потому что она каким-то образом оказалась прямо в центре поля боя.

Медленно Пенни оборачивается.

Кори Баррион стоит в нескольких футах, скрестив руки на широкой груди. Он бросает взгляд на Пенни, и она чувствует, как жар приливает к её щекам.

Если Алонсо неопрятен, собран словно коллаж, то Кори — его полная противоположность. Его белая футболка обтягивает все нужные места, каштановые кудри коротко острижены. Там, где тусклый свет делает Алонсо призрачным, он придаёт мягкое сияние смуглой коже Кори. И пока Алонсо ухмыляется, как стендап-комик, который не понимает, что проваливается, Кори непроницаем, как камень.

— Я знаю, что тебя заводит донимать людей, но здесь ты этого делать не будешь, — говорит Кори. Его глаза серьёзны, а за ними усталость, которая делает его старше.

Алонсо всё ещё ухмыляется.

— Мы с Пенни как раз наверстывали упущенное. Да, Эмберли?

И вот так, в одно мгновение, внимание всей вечеринки переключается на Пенни.

О нет. Она не может этого сделать. Между индианской влажностью и её животным страхом перед конфликтами она потеет так, что вокруг неё можно было бы вырыть ров.

Кори, должно быть, видит отчаяние в глазах Пенни, потому что его взгляд смягчается, и он снова обращает внимание на Алонсо.

— Ладно. Тогда оставайся. Надеюсь, повеселишься.

Вечеринка вздрагивает от шепота и смеха, когда Кори уходит, и Пенни почти расслабляется. Может быть, всё будет хорошо, и хоть раз они не подерутся. Только потому, что вражда их семей тянется три поколения, не значит, что этот вечер должен закончиться плохо!

Но, конечно, всё и не могло быть хорошо.

Алонсо делает шаг в сторону Кори и выкрикивает:

— Раз ты уже вызвал меня при всех, мне есть что сказать.

Кори замирает, но не оборачивается.

— Всё это озеро не принадлежит тебе, — говорит Алонсо. — Моей семье принадлежит половина, помнишь? Так что в следующий раз тебе стоит спрашивать нашего разрешения, прежде чем устраивать здесь помойку.

Раздаётся коллективный вздох, но технически Алонсо прав. Хотя они ненавидят друг друга, Баррионы и Де Лука десятилетиями живут по соседству, и их владения тянутся вплоть до озера Элки. Любая нормальная семья развалилась бы под гнётом необходимости видеть своих заклятых врагов каждое утро по дороге на работу и в школу, но Баррионы и Де Лука не нормальные. Они слишком упрямы, чтобы их запугать.

Так что Алонсо прав. Это озеро тоже его, и его самодовольная ухмылка ясно даёт понять, что он считает себя победителем.