Это Анита Эмберли. Она парит вверх ногами, будто идёт по облакам, но она близко и смотрит прямо на него. Её рот быстро двигается в беззвучных словах.

— Алонсо! Алонсо!

Звук обрушивается на него разом, и он слышит собственный крик. Он садится на кровати, горло саднит, по лицу текут слёзы.

Его мама сидит на краю кровати, её лицо испещрено морщинами беспокойства. Она берёт его за подбородок и заставляет смотреть на себя.

— Тебе приснился кошмар.

Тело Алонсо сотрясается от рыданий. Мама обнимает его, и он плачет у неё на плече.

— Я облажался, мам, — повторяет он. — Я всё таки сильно облажался. А теперь Пенни и миссис Эмберли… о боже, всё пошло по пизде.

Она шикает на него.

— Дыши со мной.

Алонсо пытается, закрывая глаза и синхронизируя дыхание с её. Он даже не замечает, что перестал плакать, пока мама не отстраняется и не дарит ему мягкую улыбку. Это первая улыбка, которую она дарит ему за несколько недель, возможно, месяцев, и что-то в его груди разжимается.

— Хочешь чаю? — спрашивает Вера.

Алонсо всё равно не уснёт, поэтому он следует за мамой вниз и садится у кухонного островка, пока она кипятит воду. Дом полон коробок, и большинство шкафов пусты, но Вера оставила самое необходимое для завтрака перед отъездом в Блумингтон.

Алонсо смотрит на часы.

— Половина двенадцатого? Я думал, позже.

— Ты ложился рано. Это на тебя не похоже.

— Я всё время устаю.

— Из-за заклинания разрушения?

Алонсо кивает. Даже без магии его тело с трудом восстанавливается после заклинания. Но это также депрессия. Он едва мог вставать с кровати с тех пор, как несколько дней назад отработал последнюю смену в музыкальном магазине.

Мама заливает кипяток в чайник с чайными листьями.

— Тебе часто снятся кошмары.

— Наверное. — Он поднимает на неё взгляд. — Скажешь мне, каким я был мудаком? Я и сам знаю, так что можешь не напоминать.

— Вообще-то, — говорит она, — я хотела сказать, что восхищаюсь тем, что ты сделал.

Голова Алонсо резко поворачивается в её сторону.

— Прости, что?

— Ты слышал.

— Но… но из-за меня нам приходится уезжать из Айдлвуда.

— Я могу оставить этот город позади, но не тебя. Никогда. — Она взъерошивает его волосы. — Ты хороший человек, Алонсо.

Его мама никогда не говорила этого. Ни разу. Она долгое время ненавидела его, ненавидела разговоры с директорами и школьными психологами, ненавидела то, как он отказывался ходить на терапию, пока не пошёл в старшую школу.

Но она сказала, что Алонсо хороший. То, чем он хотел стать уже давно. И хотя это совершенно нормальная вещь для родителя, глаза Алонсо застилают слёзы.

Он быстро отводит взгляд.

— Приятно знать, — удаётся ему сказать.

— Поспи, хорошо? — Она замолкает. — Я люблю тебя.

— Люблю тебя, — говорит Алонсо тихим голосом.

Когда Алонсо остаётся один, он наливает себе ещё чаю и идёт в солярий. Все их растения теперь исчезли, и это место выглядит неправильно. Но впервые в жизни окна чистые, и Алонсо может видеть задний двор.

Нимбл подходит к окну и начинает орать, как ребёнок.

— Перестань, — шипит он. — Я не выпущу тебя.

Она смотрит прямо на него и снова орёт. Шерсть на её спине встаёт дыбом. Алонсо хмурится и подходит ближе к окну, выглядывая наружу.

— Там ничего нет, — говорит он, а затем его взгляд падает на кое-что. На заднем крыльце лежит конверт из крафт-бумаги.

Алонсо толкает дверь.

— Ау? — кричит он в темноту.

Ответа нет.

Алонсо осторожно поднимает конверт, на случай, если там какашки или бомба. Это похоже на прощальный подарок, который Айдлвуд мог бы сделать своей самой нелюбимой семье. Когда он не взрывается, он открывает его.

Первая страница — письмо витиеватым почерком:

Дорогой Алонсо,

Я нашла это сегодня. Это долгая история, но я хотела убедиться, что твоя семья получит это до вашего отъезда.

Я также хотела, чтобы ты знал: я пытаюсь в последний раз спасти свою маму. Смотри вторую страницу за подробностями! Я знаю, ты, наверное, паникуешь. Я тоже, но я уже приняла решение, и ты не сможешь меня остановить.

Я знаю, что не имею права больше просить тебя о помощи. Но если ты захочешь быть там, приходи на футбольный матч в пятницу.

С любовью,

Пенни

Алонсо читает письмо снова, и снова, и снова. Его взгляд снова и снова находит её подпись.

«С любовью». Пенни написала «с любовью».

Затем он смотрит на вторую страницу, и ему хочется что-то разбить.

Это плохо. Пенни пытается провести какое-то заклинание. Она собирается пересечь Завесу.

— Она не может, — говорит Алонсо. — У неё даже нет ведьмы, чтобы провести это заклинание. Невозможно.

— Мяу, — говорит Нимбл, вставая на задние лапы и пытаясь дотянуться до конверта.

— Это моё, — говорит Алонсо, наклоняя конверт и позволяя последнему листку бумаги упасть в руку.

Но это не бумага. Это мягкий свиток пергамента.

Он разворачивает его и читает. Затем читает снова.

Это реально. Он чувствует это в словах, в подписи, написанной кровью. Это Кровавая клятва Джованни.

И вот так Алонсо оказывается в совершенно новом «после».

Это первый день выпускного класса, и Пенни провела большую его часть, выслеживая свою бывшую лучшую подругу.

Она проходит мимо шкафчика Наоми между уроками. Она сидит за их старым столиком в обед и проводит лишнее время рядом с кабинетом рисования, надеясь, что Наоми записалась на ещё один курс живописи. Но она так и не появляется. Пенни хотела бы написать ей. Может, Наоми заболела? Или её расписание действительно сильно отличается от прошлых лет?

После последнего звонка Пенни наконец сдаётся. Когда люди собирают вещи и направляются к парковке, Пенни заходит в женский туалет, садится в кабинку и наконец позволяет себе поплакать.

Она хочет, чтобы всё вернулось в норму. Но что такое норма? До этого лета «нормой» было то, что Пенни и Алонсо никогда не разговаривали. Это были пикники на кладбище с мамой Пенни. Это была Наоми, которая всегда отвечала на сообщения.

Пенни сделала всё, чтобы сохранить свою жизнь прежней. А теперь она неузнаваема. Она даже не уверена, по чему тоскует.

Она остаётся в кабинке туалета, пока коридоры снаружи не затихают. Но когда Пенни открывает дверь, она замирает — потому что Наоми здесь, поправляет жидкую помаду в зеркале.

— Наконец-то, — говорит она. — Я здесь уже двадцать минут.

— Правда? — шепчет Пенни.

— Ага. — Наоми смотрит на неё в зеркало. — У тебя засохшая козявка на щеке.

Пенни отступает в кабинку и захлопывает дверь. Пока она умывается, Пенни выпаливает:

— Я скучаю.

Наоми вздыхает.

— Я тоже.

Пенни открывает дверь кабинки.

— Но ты заблокировала мой номер.

— Ага.

— И я была такой плохой подругой.

— И возможно, я тоже.

Глаза Пенни снова наполняются слезами.

— Нет, не была.

— Ну, я была не такой плохой. — Наоми раскрывает объятия. — Обнимемся?

Пенни снова начинает рыдать и практически бросается на Наоми, плача у неё на плече и бормоча: «Прости, прости». Наоми крепко обнимает её и тактичным косым взглядом отгоняет всех, кто пытается войти.

В конце концов Пенни отстраняется и хватает Наоми за руки.

— Мне следовало рассказать тебе всё с самого начала.

— Да, но мы обе многое пережили этим летом. Я думала об этом, и — боже, Пенни, я не знаю, что бы я сделала на твоём месте. Но! — Она тычет пальцем в лицо Пенни. — Если будет ещё какая-то магия, ты обязана держать меня в курсе.

— Хорошо.

Наоми рассматривает её.

— У тебя такое лицо, которое говорит, что будет ещё какая-то магия.