— Кто? — тяжело вылезши из-за швейного стола, я подхожу к ней.

Поправляю платок на голове и одёргиваю тюремную робу.

— Мужчина какой-то, — равнодушно бросает тётка с дубинкой за поясом. Они редко пускают в ход эти дубинки. Но бывает! Женские драки, к примеру.

Кстати, беременность ещё и служит оберегом от вот этих «побочек тюрьмы». От приставаний, наездов сокамерниц. Наоборот! Все здесь меня любят, гладят мой живот и даже подкармливают.

Я иду за ней по длинному и узкому коридору. Мы подходим к комнате для свиданий. Там, за столами, сидят такие же заключённые, как я. Общаются с роднёй. А мне не с кем общаться! И потому для меня эти дни, дни свиданий, ни о чём.

— Пятый столик, вперёд! — командует она и открывает передо мной решётку.

Глазами я скольжу по просторному помещению. Повсюду сидят по двое. А за одним столиком действительно вижу только одного человека. И сразу, даже не подойдя к нему, я понимаю, что это Филипп.

Он сидит спиной. Я вижу его затылок и немного лицо. Вполоборота. Он тоже задумчиво глядит по сторонам. Хорошо, что не видит меня!

Я не сразу понимаю, что изменилось в его внешности. Чего-то не хватает. Бороды! Точно. Эта борода всегда придавала ему сходства с каким-то турецким актёром. А я жуть как люблю турецкие сериалы! Вот и просила его не сбривать…

— Ну, чё ты растопырилась? Идёшь, нет? — поторапливает конвоирша.

Я сглатываю и хватаюсь за стену. Представляю себе, как подойду к нему. Как он поднимет глаза…

На оглашение приговора он не пришёл. Хотя, на протяжении слушаний я его видела в зале суда. Он давал показания. Ни за, и ни против.

Мне не в чем его упрекнуть. А ему меня? Очень даже!

Голова кружится, я зажмуриваюсь. И, наверное, выгляжу не очень? Так как конвоирша, бросив решётчатую створку двери, хватает меня. Другая, стоявшая неподалёку, прибегает ей на подмогу.

Они вдвоём берут меня под руки, не давая осесть на пол.

— Эй, беременяшка ты наша? Чего ещё удумала?

— Ты гляди, не роди тут!

— В медпункт её!

Меня отводят в медпункт. И это лучше, чем предстать перед Филькой. Может быть, потом, когда я выйду из тюрьмы, когда я стану мамой и привыкну к этой новой для себя роли. Может быть, потом я найду его. И решусь. Но не сейчас…

Вечером я решаю написать письмо. Сто лет не писала писем! Но здесь, в колонии, время как будто отмотали назад. Нет гаджетов, нет ничего, к чему ты безвозвратно привыкаешь на воле.

Передо мной чистый лист. В руке карандаш, принесённый по случаю. Такое здесь просто так не дают! Вдруг ты решишь заколоть кого-нибудь карандашом? И такие случаи бывали…

Я долго не решаюсь начать. Но затем, пишу слово. Которое, если честно, называла в последний раз очень давно. Я даже забыла, как оно звучит! И проговариваю его шепотом. Ведь скоро и в мой адрес, я очень надеюсь, оно будет звучать?

«Мама, привет! Это я, твоя дочь. Я пишу из колонии, которая находится… Так вышло, что меня посадили за… Я знаю, что ты можешь отречься от меня. И, наверное, будешь права. Но есть и ещё кое-что. Я беременна. Этот ребёнок зачат в любви, и я очень хочу, чтобы у него была бабушка. Если ты захочешь приехать и поддержать меня, то привези… У меня здесь всё нормально! Я работаю, стабильно питаюсь и сплю. Распорядок дня такой…

Прости меня за то, что я сбежала тогда. И за то, что я не писал тебе раньше. Просто я думала, что тебе будет легче устроить свою личную жизнь без меня. Я надеюсь, что у тебя всё хорошо. Напиши мне, пожалуйста, письмо. Мне очень одиноко здесь.

Твоя дочь, Алина».

Я складываю листок пополам. Встаю, шумно двигая стул. Вручаю его конвоирше вместе с карандашом.

— Эй, подожди! — окликает она по-свойски.

Я оборачиваюсь, прежде чем выйти.

Она достаёт из кармашка маленькую конфету в шелестящей обёртке и протягивает мне:

— На!

Я улыбаюсь:

— Спасибо, — и глажу живот.

Конфета помятая, расплющенная долгим лежанием в кармане. На этикетке изображена пчела с выпученными глазами. Судя по всему, это что-то медовое.

Вот если отмотать назад, туда, где я ещё накануне побега из дома, пакую вещи в рюкзак? Изменила бы я свои планы, зная обо всём этом?

Я понимаю, что нет! И, бросив в рот конфету, иду в швейный цех. На сегодняшний день у меня ещё много работы.

Филипп

Ну, вот и всё! Сегодня я ночую в этом доме фактически в последний раз. Осталось кое-что из вещей вывезти. Часть мебели оставлю, продам вместе с домом новым хозяевам.

Сам себя не узнаю! Раньше бы удавился за кухонный гарнитур. Тут одна вытяжка стоит хрен знает сколько! А сейчас почему-то не жалко. Ни вытяжку, ни тем более холодильник. Новый куплю. Этот с собой не потащу.

Вообще, я решил минимум взять с собой. Только самое необходимое. То, что не напоминает о прошлом. А таких вещей мало!

Лильке отдал всё, что она в своё время оставила. Не знаю, куда денет! Это её проблемы. В полупустом доме теперь слышно эхо моих шагов. И так странно, но без половины вещей он как будто становится машиной времени. Унося меня в прошлое…

Вот я вижу маленькую Катьку, которая сбежала от матери. И мокрая, в мыле, несётся ко мне. Я ловлю её, чтобы не упала. Отбираю уточку, с которой она плавает, и прижимаю к себе…

Вот близнецы, Дашка с Димкой, играют в догонялки. Ваза, что стояла с колосьями на комоде, под влиянием их беготни, с шумом падает и разбивается надвое.

Лилька бежит из кухни, попутно грозя им «углом»…

А вот и я сам, открывающий двери! И велящий Лильке пока не открывать глаза, чтобы сюрприз не испортила. Наш дом ещё такой, наполовину голый. Вот, как сейчас! Только в нём нет воспоминаний. Их мы создадим сами.

Я трогаю стены, словно прощаюсь с кем-то живым. С существом, которое долгие годы служило мне верой и правдой.

Мне так стыдно! Так больно. Я вынужден отдать его за бесценок. Лишь потому, что слишком слаб и беззащитен перед собственной совестью.

Всё, что жило здесь, росло вместе с нами, всё это останется в этих стенах. Чужие люди придут, начнут свою жизнь. Воспоминания наслоятся друг на друга. И постепенно сотрутся, забудутся.

Я поднимаюсь наверх, замечая, что ступеньки уже порядком износились. А ведь эту лестницу делали по индивидуальному проекту! И как мы гордились с Лилькой, как радовались её красоте и изяществу.

Детские комнаты пусты. Не считая мебели. Я всё оставил, как есть. И это тоже примечательно! Для следующих хозяев здесь всё готово для жизни.

Я захожу в спальню к дочери. Оглядываюсь. И вспоминаю её, сидящую на кровати, с поджатыми к груди коленями. Надувшуюся и плачущую в ответ на мои угрозы отослать её обратно к матери.

Это было всего лишь за полчаса до того, как всё оборвалось. Как наша жизнь навсегда разделилась на «до» и «после»! И никогда не будет прежней…

Я опускаюсь на кровать без постельного. Голый матрас с пятнами чего-то, скрипит.

Если бы я проявил жёсткость характера и не пустил её тогда жить? Отправил к матери сразу! Да, я был бы плохим отцом, но уберёг бы её от вот этого.

Или, если бы знал… И не звал Алину переехать ко мне? Ведь это она отключила сигнализацию в тот вечер. Она впустила их в дом! Она спланировала всё. Она изначально встречалась со мной лишь затем, чтобы ограбить?

В голове не укладывается это! Столько времени прошло, а я до сих пор не могу уложить.

Зачем я ходил к ней в тюрьму? Сам не знаю.

Поначалу я был как будто в ступоре. Потом меня накрыло! Злость бушевала внутри, и я думал, что если бы её не посадили, то задушил бы её своими руками. Даже представлял в деталях, как смыкаю руки у неё на шее и сжимаю их… Сжимаю. Сжимаю! Пока она не перестаёт брыкаться и не обмякает…

И лишь недавно на меня нахлынуло новое. Осознание собственной вины! Не будь это я, то Алинка бы облапошила кого-то другого. Уж не я ли всегда винил жертву мошенников, которая отдаёт деньги почти добровольно? В то время, как всего-то и нужно, что не отдавать!