— Она совершеннолетняя! — громыхает супруг.

Девчонка на нашей постели затравленно смотрит. Переводит глаза с него на меня.

Меня трясёт от боли, злобы и обиды. Я ездила к маме, в больницу. Хотела остаться с ночёвкой в квартире родителей, но вспомнила, что завтра у меня назначена важная встреча. Пришлось вернуться. Телефон разрядился. И вот...

— Мне плевать, сколько лет твоей шлюхе! Чтобы ноги её не было здесь! Пошла вон! — ору на неё.

У девчонки дрожит подбородок, глаза на мокром месте.

— Филечка, — шепчет она, — Мне уйти?

Филипп каменеет, подходит ко мне, до сих пор не разувшейся и держащей в руках пакет с мамиными засолками на зиму.

— Рот закрой, не устраивай сцен, — говорит с виду спокойно, но от гнева у него дёргается глаз, — Выйди и дай нам одеться.

Я ахаю и опускаю глаза туда, где его волосатый и подтянутый пресс опоясан клетчатым пледом.

— Скотина, тварь, — шепчу в сердцах, видя следы их соития на нежном кашемире. Этот плед мне подарила мама. И сейчас, когда она так больна...

Злость накрывает:

— Паскуда! Ты! Это ты забирай свою лярву и вон!

У него за спиной звучит всхлип.

— Филечка, — шепчет девчонка.

Филипп повторяет:

— Быстро заткнулась и вышла отсюда.

Я вскидываю глаза на него, и с вызовом бросаю:

— Да пошёл ты на...

Но договорить не успеваю. Пощечина, жёсткая и громкая, оглушает меня и чуть не сбивает с ног. Пальцы разжимаются, пакет падает из рук и банки в нём громко звенят.

Ошарашено прижимаю руку к лицу. И вижу взгляд той, кто сидит на кровати. Сейчас в нём нет страха. От затравленности не осталось и следа. Девчонка смотрит победно и откидывает с хрупких плеч разметавшиеся длинные пряди.

Однотомник