Когда прихожу в себя, то меня накрывает такая ненависть к мужу. Я никогда не дралась, ни с кем и ни разу. Но тут изо всех сил бью его ногой! Надеюсь заехать по члену. Тот ещё оттопыривает мой любимый плед.

Но, увы…

Ростика не хватает. Я угождаю ему по голени. Что тоже больно! По нему заметно.

Филипп надувает щёки, лицо его становится багровым, он сгибается пополам и приседает. Едва успевает поймать соскользнувший плед.

Так охота продолжить. Жаль, банки разбиты! Не то бы огрела его мамиными помидорами по наметившейся проплешине.

Я вылетаю в коридор пулей. Успеваю заметить, как нимфа с оленьими глазами кидается к своему защитнику.

— Филечка, что с тобой, любимый?

Меня всю коробит, воротит и плющит! Хочется разбить что-то в собственном доме. Выволочь её, эту малолетнюю стерву отсюда на улицу. Прямо голой! И пускай чешет, в чём мать родила.

Но я не сделаю этого. Я видеть её не могу! И его тоже.

Хорошо, раздеться не успела. Так что, хватаюсь за ручку чуть приоткрытой входной двери…

Филипп настигает меня, хватает за рукав, дёргает на себя.

Вижу его полные злости глаза и слышу хмельное дыхание.

— Куда ты собралась? — рычит.

— Отпусти! — дёргаюсь, пытаясь высвободиться.

Филипп прижимает меня к своему обнажённому телу. Бесстыдник! Он даже не потрудился прикрыть свой стояк.

— Отпусти меня, тварь! Сволочь! Ненавижу тебя! — верчусь в его руках.

Я уже вся взмокла. Струйки пота сбегают по спине, из подмышек.

Щека горит. Но ещё сильнее горит в груди. Как будто нож воткнули…

— Лиль, подожди! Ну, не истерии, я прошу тебя! — яростно шепчет Филипп, — Я всё объясню. Подожди! Я сейчас посажу Алину в такси…

Я толкаю его в грудь изо всех сил. Удаётся высвободиться.

Подбородок трясётся. Слёзы текут по щекам.

— Лиль, я…, — начинает Филипп.

Но из спальни доносится:

— Филя!

— Иди, — отрезвлённая этим, я пячусь, — Тебя зовут.

— Лиль, успокойся. Я сейчас же её уведу отсюда. Иди на кухню и остынь. Хорошо? Я вернусь, и мы обсудим сложившуюся ситуацию, — произносит он чётко.

Я даже фыркаю от негодования. Ситуацию? Обсудим? Да о чём это он?

В таком виде, как он сейчас, эти слова звучат как минимум странно и неуместно.

Киваю, чтобы только отделаться от него.

Филипп опрометью несётся назад, в нашу спальню. Попутно подбирая одежду, свою и этой девки. Алины…

Закрывает двери, и я слышу бубнёж. Навостряю уши. Даже делаю пару шагов в направлении спальни.

— Филечка, а где мой чулок? — слышится тонкий девичий голосок.

Он сказал, что она совершеннолетняя. Ну, допустим, ей уже восемнадцать. Но ему сорок шесть!

— Я не знаю, — рычит в ответ Филипп, — Потом найду!

— Филечка, но я же замёрзну, — плаксивый голосок продолжает давить на жалость.

— Аля, быстрее! Я вызвал такси! — осаждает он её песнопения.

Мне даже становится жаль бедняжку. Ну, надо же! Как всё нехорошо получилось. В самый разгар страсти явилась жена. Прямо как в анекдоте…

— Филя, — её голос дрожит, вот-вот расплачется, — Ты так смотришь на меня, как будто это я виновата. Она меня обзывала плохими словами.

«Ой, бозечки», — я смеюсь про себя. Плохие слова, это те, что на букву «б»! Вот жаль, что я не упомянула его, это слово. Слишком культурная, видимо?

— Аля, трусы одевай, — рычит Филька сквозь зубы. Я прямо вижу его физиономию. Перекошенную злобой, брови сведены на переносице. Взгляд ястребиный…

— А ты сам не отвезёшь меня? — поняв, что выдавить жалость не получится, нимфа меняет тон.

— Я выпил, — коротко отрезает муж.

— Ах, ну да, — трагически вздыхает она.

Я уже собираюсь дать дёру. Но диалог продолжается…

— А чего она заявилась сюда? — возмущённо, как ребёнок, произносит девчонка, — Так не вовремя! Ты ведь даже не кончил?

Какая забота. Вы подумайте только! У кого-то здесь судьба рушится, а она обеспокоена тем, что её любовник не спустил весь накопившийся пыл.

Филипп рычит что-то нечленораздельное.

А ромашка продолжает:

— Филечка, а почему она выглядела так, как будто не знает про нас? Ты ведь обещал, что расскажешь ей?

Филька снова взрывается. Даже не стремится говорить тише. Просто орёт на неё:

— Да заткнись, Алина! Не сейчас!

— Не кричи на меня, — опять слышно плаксивое, она шмыгает носиком, — Ты меня не любишь!

Я даже не замечаю, с какой силой вцепляюсь в дверную ручку. Что я хочу услышать? Что он не любит её, естественно!

Вот сейчас бы он взял и сказал: «Конечно, я тебя не люблю! Я люблю, любил, и буду любить только одну женщину. Свою жену, Лилю».

И что тогда? Я бы простила ему всё? Вряд ли. Но легче стало бы точно…

Филькин тон смягчается. Он делает вздох. Шумный, который я слышу отсюда.

И произносит:

— Люблю, Аль, очень люблю. Мы потом всё обсудим, кис. Ладно?

Мне кажется, я слышу звук поцелуя. Или мне кажется…

Всё равно! Ноги сами несут меня прочь. Из этого дома. Который я вряд ли могу теперь называть своим домом.

На ходу достаю ключи от машины. Благо, дети у бабушки. У свекрови. Сама же их туда отвезла накануне.

Сейчас поеду туда, заберу их! И Катьку тоже заберу. Она у подруги ночует. И всё расскажу им. Как их отец поступил с нами. Как он нас предал, бросил. Как он обидел их мать!

Я сажусь за руль. И выезжаю задом. В обычной ситуации мне бы это было трудно. Я бы полчаса целилась, примерялась.

А сейчас наплевать! Даже если не впишусь и врежусь. Эту машину подарил Филипп. Так что больно не будет…

Я выезжаю на дорогу и вижу такси с шашечками, которое как раз едет к нам. За Алиной.

Сука! Тварь! Ненавижу! Почему я уехала? Почему не отхлестала его по щекам? Почему не выбросила её одежду на улицу, в грязь?

Любая нормальная жена поступила бы именно так. Устроила скандал. Особенно после того, как…

Я прижимаю ладонь к щеке. Та всё ещё пылает. Но больше от стыда, чем от боли. Никогда и никто меня не бил по лицу. Да в принципе не бил!

Нет, после такого… Я не смогу его простить! Что бы он ни сделал дальше, как бы себя не повёл. Между нами всё кончено.

Осознав это, приняв это решение для себя, как данность. Я выдыхаю и как будто пустею внутри.

Жить не хочется. Дышать трудно. Боль нарастает и нужно сделать что-то, чтобы её прекратить.

Я жму на газ. У меня остались мои дети. Мои дети! Не его, а мои.

Да, будет трудно. Особенно, первое время. У меня нет постоянной работы. И мой едва начавшийся бизнес нас не прокормит.

Я устроюсь куда-нибудь. Куда угодно! Хоть полы мыть буду, хоть двор мести. Я справлюсь! Но я уйду от него. Уйду вместе с детьми. И мы будем счастливы…

Фары встречной машины слепят. Я с трудом понимаю, что впереди перекрёсток. Светофор мигает жёлтым огоньком. И я в какой-то момент, по инерции, решила, что успеваю проехать.

Кажется, я ошиблась…

Звук тормозов бьёт по ушам. Это мои тормоза? Или чужие?

Удар. Оглушительный скрежет. Мой крик! Это мой. Безошибочно.

Боль. Темнота.

«Я люблю тебя, очень», — слышу голос Филиппа. Но, по-моему, эта фраза адресована кому-то другому.

Филипп

Ненавижу больницы. Здесь вечно пахнет лекарствами. И здесь ощущаешь всю скоротечность жизни. И даже сам, как будто становишься хилым и больным.

Чёрт! Я чуть богу душу не отдал. Когда мне позвонили и сказали, что моя жена в реанимации.

В реанимации! Она попала в аварию. Сотрясение, перелом левой руки. Слава богу, обошлось без внутренних кровотечений. Только ушибы сильные. И царапины.

Она была пристёгнута. Наверное, это спасло? Машина в хлам, конечно! Да и чёрт с ней, с этой машиной. Главное, Лилька жива.

Я примчался. Тут же к главному кинулся. Денег дал, чтобы всё было как надо. Чтобы всё самое лучшее ей. Лекарства, палата, круглосуточный контроль.