— Что ж... Я сочувствую. Развод — это очень непросто!

— Да, — киваю я, хотя лишь в общих чертах представляю себе, что именно мне предстоит.

— Ну, я так полагаю, что теперь вы намерены оплачивать счета? — переходит он к «главному».

Я усмехаюсь:

— Пожалуй, мне стоит оценить целесообразность маминого пребывания здесь.

— В каком плане? — интересуется доктор. И поправляет очки.

— Она здесь уже достаточно долго, — говорю деловито, — Но... Вы по-прежнему настаиваете на том, что ей необходимо лечение.

— Да, всё верно! Лечение ей необходимо, — он снова дёргает очки.

И я понимаю, что он нервничает. Ну, конечно! Не хочется потерять очередного клиента? Очередную «дойную корову». Ведь очевидно, что они продлевали лечение лишь ради того, чтобы Филя платил.

А тот в целом и не отказывался платить! А до того, лечат тут маму, или нет. От чего её лечат? Ему не было дела!

— Подскажите, — говорю я, затаив дыхание, — Я могу узнать мамин диагноз. Хотелось бы знать, от чего её лечат.

Доктор снова откашливается. Видимо, так он даёт себе фору подумать.

— Ваш супруг настаивал на том, чтобы...

— Я повторяю! — я чуть-чуть повышаю голос, ровно настолько, чтобы он понял всю важность и необратимость данного факта, — Мы с мужем разводимся. И вряд ли его мнение отныне так уж важно.

— Что ж, — он снова возится в компьютере.

Затем принтер начинает гудеть. Видимо, отправил на печать какой-то документ?

— Понимаете, в чём дело? — начинает он объяснять, подойдя и забрав его, — У вашей матери опухоль. И никто из докторов нашей клиники... А я смею вас заверить в том, что это лучшие доктора нашего города! Не берётся её оперировать.

Он суёт мне под нос бумаги. Где чёрным по белому написано кучу разных слов. Но эти слова сейчас сливаются в одно тёмное пятно перед глазами.

Господи! Да я же подозревала? Так почему теперь это стало новостью...

— Значит... у мамы... рак? — даже произнести это слово вслух я с трудом решаюсь.

Он со вздохом кивает:

— Да, к сожалению. Опухоль расположена очень неудобно. Чтобы её удалить, придётся затронуть жизненно-важные органы. И если задеть один из них, то она попросту истечёт кровью на операционном столе.

В груди как будто сжимается пружина. Она вот-вот распрямится, и я закричу...

— Мы уже множество раз собирали консилиум. Обсуждали возможные пути и варианты. Увы, на данный момент единогласно принят тот факт, что ваша мать неоперабельна, — выносит он вердикт.

Я сглатываю. Проталкиваю комок, который встал в горле и мешает мне говорить.

Поднимаюсь. На тяжёлых ногах, словно к ним прикреплены кандалы, иду к двери.

— Э... Простите! — окликает меня доктор.

Он приподнял брови:

— Я... Не знаю вашего полного имени.

— Лилия Викторовна, — я почти шепчу.

— Лилия Викторовна, — он усаживает очки на нос, — Насчёт дальнейшего лечения! Я бы настоятельно рекомендовал...

— Я подумаю! — обретаю я голос.

В коридоре, где снуют доктора и посетители. Я долго стою, прислонившись к стене. Нужно успокоиться, прежде чем идти к ней. Чтобы не залиться слезами с порога.

Нет! Я не должна плакать. А иначе, начав, просто не смогу остановиться...

Мама как обычно, читает книгу. Под ярким и тёплым торшером.

Да, здесь хорошо! Но ведь дома же лучше? Там сейчас внуки. Отвлечётся. Будем вместе готовить всякие вкусности. Блинчики, пироги и салаты. Будем вместе смотреть телевизор перед сном. А потом обсуждать сюжет и героев...

— Мам? — окликаю.

Мама, увидев меня, снимает очки. Те болтаются на шнурочке у неё на груди. Опускает книгу, предварительно заложив закладку между страниц.

— Представляешь? Педро всё-таки бросил Аниту! Вот гад!

Я усмехаюсь в ладонь.

Войдя в палату, я ставлю сумочку на кресло. И сажусь на постель, сбоку от мамы.

— Какая-то ты бледная, цветочек, — хмурится она, глядя на меня.

Я изо всех сил прикусываю губу. Кажется, до крови...

— Мам, — говорю, и, со всхлипом вздохнув, завершаю, — Я всё знаю.

Слёзы, которых уже невозможно сдержать, текут по щекам. Боль выплёскивается толчками.

— Ну! — она подвигается, уступая мне место на своей широкой больничной кровати, где вполне умещаются двое.

Я ложусь к ней спиной. Не могу поверить в то, что когда-нибудь потеряю её! Только не сейчас. Когда я так нуждаюсь в ней...

Мама гладит меня по плечу и нежно, как в детстве, убирает мои волосы от лица, заправляет их за ухо.

— Рёва корова! — протяжно говорит у меня над ухом.

— А мне Филипп изменил, — вырывается.

— Как?! — ошарашено шепчет мама.

— Обыкновенно, — отвечаю, — Я застукала его с поличным. Он притащил её к нам домой, представляешь?

Мама молчит. Я слышу лишь, как она выдыхает. Долго и медленно.

— Ну, что ж, — говорит, наконец, — Значит, моя болезнь — это не главный вопрос на повестке дня.

Рывком сажусь. Так, что в голове начинает кружиться.

— Нет! Как-раз-таки главный! Самый главный!

Мой гипс уже сняли. Но я его сохранила на память. Ведь там было столько всего! И рисунки, и... Телефон.

— Есть один человек, — говорю.

Но ведь я не уверена! Разве можно обнадёживать смертельно больного человека, если не уверен ни в чём?

Но разве есть у меня иной выход?

— Он поможет, я знаю, — заставляю себя улыбнуться. Но не решаюсь взглянуть на маму. Чтобы она не различила в моих глазах сомнение.

Она пожимает моё предплечье.

— Ну, что ж! Мир не без добрых людей, — а потом говорит, уже совсем другим голосом, — А хочешь, я почитаю тебе?

— Что? — говорю гундосым от слёз голосом, — Свой роман?

— Там как раз самое интересное начинается, — произносит она и опять уступает мне место.

Филипп

— Ах, ты ж, скот великовозрастный! — распинается мать.

Я собираюсь, а она ходит за мной из комнаты в комнату. Даже возле туалета стояла…

— Я тебя разве такому учила? Разве проституток в дом водить?

— Она не проститутка! — рявкаю я.

Но матери мой тон не страшен. Это Веста ей всё рассказала. Нет, я не в обиде! Лучше пускай она, чем кто-нибудь из соседей, или общих знакомых…

Нужно просто вытерпеть эту бурю в стакане, и всё. Так бывало в детстве. Матери нужно дать «проораться»! Отец тоже не перечил, не повышал на неё голоса. Просто сидел и молчал. Я тогда воспринимал это как слабость. А теперь понимаю его…

— Нет, ну это же надо! Какую-то шалаву малолетнюю оприходовал! Лет-то ей сколько? Ты паспорт её хоть проверял? Это что же за извращение такое, с детьми кувыркаться?!

— Она совершеннолетняя! — вскрикиваю, не узнавая свой голос.

Уже в который раз я произношу эту фразу. Аж самому противно!

— Ой, ну слава тебе боже! Это же всё меняет! Если она совершеннолетняя, значит, можно с мужиками под пятьдесят, у которых дома жена и трое детей, кувыркаться? Это что ж за молодёжь такая пошла? В моё время такого не было…

Ну, всё! Понеслась. Теперь начнёт рассказывать о том, как было в её время. Как они ходили до свадьбы, исключительно держась за ручки и целуясь в щёчки.

— Паскудник! — мать лупит меня полотенцем.

— Мать, всё, прекращай! — остужаю её пыл, — В твоём возрасте нельзя так нервничать.

— Ах, ты мне ещё про мой возраст напоминаешь? — заводится она по-новой, — Слышал бы это отец!

Она возводит глаза к потолку. Словно молится богу.

— Я тебя умоляю! — усмехаюсь я, — Он меня и при жизни не особенно наказывал.

— А стоило бы! — грозит она мне пальцем, — Надо было тебя драть ремнём до кровавых отметин! Тогда может быть, всего этого не было бы.

Она обводит глазами пространство.

«Ага», — думаю я. Точно! Не было бы ничего. Ни этого дома, ни моей работы, ни денег. Да и троих детей, наверное, тоже. Вырос бы зашуганным и закомплексованным идиотом.