Лиля

— Мамочка, всё будет хорошо. Ты поправишься, — я сижу на краю её постели.

В палате светло и пахнет медикаментами.

Мама, чуть пожав мою руку, отвечает:

— Конечно, цветочек, конечно.

А затем, глубоко вздохнув и запрокинув глаза к потолку, чтобы я не видела слёз, которыми их заволокло, добавляет:

— Вы уж с Филечкой не ругайтесь, когда я умру. Ты его береги. Он хороший.

Я порываюсь отругать её, возразить. Но мама не даёт и слова вставить. Обводит глазами палату:

— Вон, какую палату мне выдали. Это не палата, это палаты! Ну, точно как у царей. А врача какого хорошего отыскал. А лекарства! Они же, небось, дорогущие, Лиль?

— Мама, — я стараюсь, чтобы голос звучал максимально ровно, — Не думай сейчас об этом.

Мы прощаемся. И я с тяжёлым сердцем уезжаю из больницы, где мама лежит уже вторую неделю подряд. Врачи не отпускают её. И под разными предлогами оставляют «понаблюдать».

А я очень боюсь, что они что-то скрывают от меня. Все они! И Филипп. И врачи. И даже мама.

Уже собираюсь поехать на квартиру, где выросла. Мама просила заняться уборкой, пока её нет. Перебрать зимние запасы. Всё боится, что пропадёт что-нибудь.

Думала, остаться на ночь. Поздно ехать домой боюсь. Вожу я не очень уверенно.

Но на смартфоне всплывает напоминание:

«Встреча с инвестором».

Я тяжко вздыхаю. Инвестор, блин! Громко сказано. Блогер. Точнее, блогерша. Которая, я очень надеюсь, согласится прорекламировать мой продукт.

Перед встречей мне нужно привести себя в порядок. Подготовиться как-то. Придумать, что взять с собой.

В общем, поеду домой. Только возьму, наверное, всё-таки пару баночек маминых помидорок. Филипп их очень любит.

Через полчаса я уже еду домой. В багажнике не две, а целых пять банок. Две с помидорами, две с огурцами, и ещё одна кабачковая икра.

У меня так вкусно никогда не получалось закрывать.

Понимаю, что телефон разряжается. И решаю ему написать.

«Прячь любовниц! Я еду домой». И эмодзи с высунутым языком.

Шутница из меня так себе. Но я надеюсь, что он оценит.

К дому подъезжаю и сожалею о том, что Филя не вышел встретить меня. Придётся самой тащить эти пакеты. Прихватила из маминой квартиры ещё одежды. Отвезу ей на днях, в больницу…

Наш дом в черте города. Здесь район частных застроек. Дома стоят почти тык впритык. Мама, когда первый раз к нам приехала, всё сокрушалась, что негде разбить огород. Мало ей дачи!

Войдя на порог, я уже собираюсь крикнуть привычное:

— Филь, я пришла!

Но осекаюсь…

Прямо в коридоре, преграждая мне дорогу, лежат сапожки. Очевидно, женские. Очевидно, ботфорты. Такие, каких я бы сама никогда не надела. Лаковые, чёрные, на каблуках.

Пульс учащается, я с трудом переставляю ноги. Но продолжаю путь к спальне. Именно оттуда, как мне кажется, доносятся голоса.

— М-м-м, да! — очевидно, женский.

— О-о-о, детка! — а это мужской. Хрипловатый, знакомый.

По дороге в спальню мне попадаются ещё несколько вполне красноречивых свидетельств присутствия в доме женщины.

Шёлковое платье, невнятно лежащее на полу красной лужицей. Свитерок из чего-то пушистого, белого. Я поначалу пугаюсь, подумав, что это какой-то зверёк.

Чулок, угодивший на люстру. И, наконец-то, бельё. Тоже белое. И с виду невинное.

Я брезгливо обхожу эти тряпки. Вижу брюки мужа, комком лежащие в уголке коридора. Его галстук висит на ручке двери нашей спальни. За которую я и берусь…

Там, за дверью. На нашей постели. Страйп-сатин, который я купила не так давно. Поперёк. Лежат два тела. Одно на другом.

Я вижу задницу мужа. Я бы, кажется, узнала её из множества мужских задниц, представься мне такая возможность. Она у него очень крепкая. С родинкой слева.

Сейчас мышцы его ягодиц сокращаются. Да так рьяно, что я, точно завороженная, стою и смотрю на него. Со мной он так не старается…

Девица, вещи которой разбросаны по полу, сейчас лежит под ним, впечатлённая этим натиском. И жадно стонет, цепляясь за его плечи:

— М-м-м, о-о-о-о, любимый! О, да! Ещё! — вырываются из её приоткрытого рта сдобренные стонами фразы.

Я обычно так не стонаю. Стыжусь. Чего стонать-то? Уже не девочка! Тихонько кончила, если успела, и ладно…

— О-о-о, детка! Ты такая сладкая! Такая сладка! Киса моя! — выдыхает Филипп и склоняется к ней, чтобы впиться губами.

«Киса», — морщусь я, словно съела лимон. Фу, гадость какая! Да ещё и сладкая. Полный разврат…

Я не даю им кончить, хотя они, очевидно, оба близки к финалу. Я громко кашляю. И парочка тел разлепляется. Но не сразу.

Сначала девчонка переводит глаза на меня. Точно выйдя из роли.

«Боже, сколько ей лет?», — проносится в моей голове.

А затем и Филя, выйдя из неё, оседает на постель и лихорадочно прикрывается тем, что успевает нащупать. К сожалению, это мой любимый плед в яркую клетку.

— Лиля! Что… Что ты здесь делаешь? — сейчас его голос звучит даже как-то жалковато.

Из брутального мачо, он превратился в растрёпанного воробья.

— Я дома, — отвечаю на автомате. И никак не могу осознать…

— Лиль, это…, — он подыскивает слова.

А девица тем временем сгребает руками мою сатиновую простынь, стараясь прикрыть наготу. Там и прикрывать-то нечего! Грудки, как бусинки. Ручки как спички.

— Это кто? — киваю я на неё, обращаясь к мужу.

Он шумно выдыхает и встаёт, параллельно сооружая из пледа набедренную повязку. Теперь, возвышаясь в полный рост, он уже не выглядит жалким. Теперь жалкой выгляжу я…

— Лиля, это знакомая. Она… она просто, — Филипп ерошит волосы. Хотя те итак взъерошены дальше некуда.

— Ты трахаешь малолеток? — я, кажется, так скривилась, что мышцы на лице вот-вот сведёт судорогой.

— Каких… Ты о чём? — прерывает Филипп свой мозговой штурм. Как объяснишь такое? Даже не представляю, как он намерен это сделать.

Фраза «это не то, о чём ты подумала», явно не годится.

— Сколько лет этой девке? — шепчу я. И на долю секунды…

Даже сама себе поражаюсь! В таких-то обстоятельствах? Я боюсь, что его посадят! За совращение несовершеннолетних.

— Это не…, — бросает он.

Я прерываю:

— Я не знала, что живу с педофилом.

— Она совершеннолетняя! — громыхает супруг.

Девчонка на нашей постели затравленно смотрит. Переводит глаза с него на меня.

Меня трясёт от боли, злобы и обиды.

— Мне плевать, сколько лет твоей шлюхе! Чтобы ноги её не было здесь! Пошла вон! — ору на неё.

У девчонки дрожит подбородок, глаза на мокром месте.

— Филечка, — шепчет она, — Мне уйти?

Филипп каменеет, подходит ко мне, до сих пор не разувшейся и держащей в руках пакет с мамиными засолками на зиму.

— Рот закрой, не устраивай сцен, — говорит с виду спокойно, но от гнева у него дёргается глаз, — Выйди и дай нам одеться.

Я ахаю и опускаю глаза туда, где его волосатый и подтянутый пресс опоясан клетчатым пледом.

— Скотина, тварь, — шепчу в сердцах, видя следы их соития на нежном кашемире. Этот плед мне подарила мама. И сейчас, когда она так больна...

Злость накрывает:

— Паскуда! Ты! Это ты забирай свою лярву и вон!

У него за спиной звучит всхлип.

— Филечка, — шепчет девчонка.

Филипп повторяет:

— Быстро заткнулась и вышла отсюда.

Это он мне?!

Я вскидываю глаза на него, и с вызовом бросаю:

— Да пошёл ты на...

Но договорить не успеваю. Пощечина, жёсткая и громкая, оглушает меня и чуть не сбивает с ног. Пальцы разжимаются, пакет падает из рук и банки в нём громко звенят.

Ошарашено прижимаю руку к лицу. И вижу взгляд той, кто сидит на кровати. Сейчас в нём нет страха. От затравленности не осталось и следа. Девчонка смотрит победно и откидывает с хрупких плеч разметавшиеся длинные пряди.