— Вы знаете, — говорю я, оставив пальто на спинке стула, — А я очень хотела извиниться перед вами после той нашей встречи.

— Почему? — недоумевает Тимур, — За что?

— Ну, — я смущаюсь и снова чувствую, как щёки заливает румянец, — Я повела себя как-то некрасиво. Нагрубила вам!

— Ерунда! — машет он рукой, — Кстати, как ваша рука? Не болит?

Мы говорим в основном о здоровье. О его самочувствии, о моём. Он рекомендует мне, когда снимут гипс, не пренебрегать физиопроцедурами, а также делать специальную лечебную гимнастику для мышц руки.

— Тимур, — говорю я, — Скажите, а ваша машина, она... Сильно пострадала в той аварии?

— Лилия! — усмехается он. И от этого полного варианта моего имени мне почему-то и грустно, и весело, — Не думайте вы об этом! Главное, что мы с вами оба целы. И невредимы.

— Почти, — я с улыбкой поднимаю свой гипс.

Он видит на нём множество надписей и рисунков. И, подсев чуть ближе, произносит:

— Не против?

Я с радостью позволяю ему рассмотреть художества моих деток. Тимур наклоняется, и я вижу, как забавно лежат волосы у него на макушке. Образуя воронку. Но один вихор так призывно торчит, что рука так и тянется его поправить.

Я сжимаю пальцы.

У Филиппа две макушки. И в некоторых источниках это означает наличие лидерских качеств, а в других — склонность к авантюризму.

Помню, как я изучала его первое время! То родники рассматривала у него на теле, то форму ногтей. И всё пыталась определить, что за мужчина мне достался.

Однажды прочла о том, что у мужчины с двумя ярко выраженными макушками будет как минимум два брака. И так как Филя не был женат до меня, я решила на этом завершить свои изыскания.

— Можно, я тоже оставлю автограф? — поднимает глаза Тимур. И я замечаю, какие они у него голубые.

Пожимаю плечами:

— Почему бы и нет? Только места почти не осталось. Разве что вот здесь.

Я снимаю с бандажа и кладу руку с гипсом на стол, развернув её внутренней стороной. Там ещё осталось небольшое местечко, не зарисованное моей детворой.

— Мне хватит, — решается Тимур.

Он вынимает из-за пазухи ручку, выкручивает стержень. И, дохнув на него, принимается выводить у меня на гипсе какие-то цифры.

— Что это? — смотрю, удивлённо замерев.

Странная нега вдруг завладевает мною! И я боюсь даже пошевелиться. Так бывает, когда кто-то водит у тебя по телу рукой. В парикмахерской, к примеру! Водит нежно и бережно...

И хотя мой гипс бесчувственный, но мне кажется, что я чувствую сквозь этот гипс, как двигается кончик стержня.

— Это мой номер, — подмигивает Тимур, — Наверняка, мою визитку вы потеряли?

Я пожимаю плечами, виновато:

— Да, вы правы. Она куда-то исчезла. Мне кажется, её забрала медсестра.

— Ну, что же! Теперь у вас есть мой номер телефона. Если вдруг... Не дай бог! — он суеверно сплёвывает через плечо и стучит по столу, чем вызывает мой смех, — Но жизнь, она непредсказуема, верно?

Я вспоминаю, что он — врач-онколог. И понимаю, почему он так сказал. Да, уж! Не хотелось бы. По крайней мере, с точки зрения здоровья. А с какой же ещё точки зрения я могла бы ему позвонить?

«Лиля, да что это с тобой? Ты замужем!», — осаждаю себя мысленно. В самом деле! Никогда меня не посещали мысли о том, чтобы с кем-то встречаться. Я люблю своего мужа. Любила. И буду!

Но почему-то губы невольно разъезжаются в улыбке. И мысленно я уже подыскиваю повод ему позвонить...

Сидеть без дела, просто нет сил. Теперь в школу детей отвозит Филипп. Для этого ему приходится вставать на полчаса раньше.

Я, оставшись дома одна, не могу сидеть без дела. Опять пробую делать украшения, но безрезультатно! Только нервничаю и раздражаюсь.

Далее сижу в интернете. За просмотром рилсов от КаКаДу время летит незаметно. Отмечаю для себя несколько важных моментов в формировании повседневных образов. И даже записываю в блокнот.

Затем всё-таки решаю прибраться немного. В конце концов, одна рука у меня есть, пылесос я держать способна. Да и тряпкой орудовать тоже могу.

Пылесошу не только палас, но и пол тоже. В доме, где есть двое гиперактивных семилеток, никогда не бывает идеально чисто. Всегда что-то теряется, что-то разбивается, что-то пачкается!

А они ещё собаку просят! Уже который год подряд. Хотят рассел-терьера. Ну, да! В этом случае наш дом превратится в сумасшедший.

Когда вожу пылесосом по полу в коридоре, то из угла в пылесосную трубу что-то всасывается. И застревает!

Ну, вот тебе здрасте...

Ногой нажимаю на кнопочку. Пылесос выключается, и я принимаюсь доставать из трубки застрявший комочек. Носок? Наверняка!

Хотя, нет... Это что-то гораздо более тонкое. Так похоже на колготки. Катюхины? Вряд ли. Она колготки не любит! Обычно носит джинсы.

Комочек в моих руках расправляется. И я понимаю, что это... чулок. Чёрный, с кружевной лентой по верху. Уже в зацепках от пылесоса.

Растягиваю его в руках. Как это? Откуда это здесь? Катин? Да, ну! Это вообще невозможно. Но тогда чей же он?

У меня таких нет! Были когда-то давно, ещё на заре отношений. Когда я соблазняла Филиппа. А потом мой гардероб как-то избавился от подобных изысков. В силу того, что я постоянно в делах.

Я застываю, глядя перед собой на узкий рукав коридора... И вижу!

Как на полу, где только что ничего не было, лежит красная ткань. Мысленно я поднимаю её. Это платье! Причём, из тончайшего шелка.

Далее вижу нечто белое, совсем похожее на маленького кролика, притаившегося в уголке. Но это не кролик. А свитер! Ровно такой же, как есть у Катюхи.

Вот только... Пахнет он не Катей.

Далее я вижу бельё. Белый лифчик и трусики стринги. Я таких отродясь не носила. В принципе стринги не люблю и считаю их негигиеничными! А дочь и подавно такие не носит. Я сама покупаю ей бельё...

Я поднимаю глаза и тот самый чулок, что я только выудила из пылесоса, теперь каким-то образом оказался на люстре.

Ах, нет! Я держу его в руках. Очевидно, это второй?

Брюки, на сей раз мужские, лежат тут же, в углу. Небрежно брошенные им! Ведь я знаю, чьи это брюки. Я сама наглаживала стрелки накануне.

Я смотрю на ручку двери, которая ведёт в нашу спальню. На ней, словно украшение... Как будто табличка «Не беспокоить» в отеле, висит его галстук. Его галстук! Филиппа. Тот самый, который я собственноручно завязывала по утрам на его крепкой шее...

Я сглатываю. Пульс учащается. Дыхание затруднено. А ноги становятся ватными. Я уже знаю, что увижу за дверью. Но всё равно открываю её...

Наша постель смята. И мой любимый сатин, который я так заботливо расстилала, теперь обнимает чужие тела.

На кровати, по диагонали лежит девушка. Её тёмные волосы спадают вниз, до самого пола. Голова запрокинута. Руки впиваются в плечи мужчины. А ногами она обнимает его.

Девушка стонет, совершенно не заботясь о том, что кто-то может их услышать. Так глубока и всеобъемлюща их страсть!

Покачнувшись, я понимаю, что в руках у меня два пакета. Тяжёлые! И в них что-то гремит.

Ах, да! Ведь я же была у мамы дома. Там, по её наказу, я взяла банки с соленьями. Мамочка так волновалась, что они пропадут...

Дальше всё, как во сне. Мужчина вскидывает голову и видит меня. И на лице у него отражается недоумение. Он удивлён и раздосадован!

— Лиля? — произнеся моё имя, он молниеносно сползает со стройного тела девчонки, оставляя ту лежать с распростертыми в разные стороны бёдрами.

А я как идиотка стою в дверях, и пакеты оттягивают мне руки.

— Лиля, только не заводись, хорошо? — выставляет Филипп руки вперёд, опоясав себя маминым пледом.

Но я не смотрю на него. Он мне не так интересен, как та, кто лежал под ним.

Девушка в спешке прикрывает наготу одеялом. Откидывает назад волосы и не смотрит в глаза.

Она такая молоденькая, что мне становится страшно и стыдно! В голове сразу всплывают всякие гадкие киношные образы, где великовозрастные дяди обихаживают юных прелестниц.