Наверное, Лилька выдохнула спокойно? Вот стерва! И теперь трётся с этим докторишкой. Ей просто некогда заниматься детьми. Дочку сплавила к папе. Младших на бабку повесила. Для того и вылечила, наверное, чтобы нянькой была?

А сама жопой вертит. Фу! Думать противно. Мать моих детей, и вот такая оказалась доступная и распущенная. Как хорошо, что я развёлся с ней вовремя! Тут из неё говно и попёрло…

Этим вечером я сам не свой. На работе бардак! Ещё какая-то проверка нагрянула. Обычно нас предупреждают заранее. А эта — внеплановая. Какого хрена? Словно мне там, наверху, кто-то перестал доверять. А я, между прочим, ни разу не подрывал их доверия.

— М-м-м! Пахнет божественно! — говорю, обнимая вышедшую меня встречать Алечку.

Вот так будет теперь выглядеть моя жизнь. Моя девочка выходит встречать каждый вечер. И, если бы не Катюха, то выходила бы голая…

Ух! Меня аж передёргивает от таких фантазий.

— Сегодня соус болоньезе, — посвящает меня Алинка в секреты своих кулинарных шедевров. А она быстро учится! И не только кулинарии…, — Сейчас макарошки сварю и будем ужинать!

— Катька там? — киваю наверх.

Аля смущённо кивает.

— Ну, как у вас? Тихо? — уточняю.

Хотя уже знаю, что Алинка не станет жаловаться. Она не стукачка! Это меня тоже в ней радует.

Аля пожимает плечами. Волосы стянуты в хвостик. Халатик распахнут, а под ним пижамка с шортиками. Ух! Так она выглядит скромно, но жутко сексуально.

— Всё нормально. Пришла, и закрылась в своей спальне. В туалет пару раз выходила. Спускалась чай себе сделать. И всё.

— Ясно, — киваю я, — Ну, ладно! Сейчас быстренько переоденусь, и к столу. Уже слюнки текут, — я обхватываю стройную фигурку Алины и притягиваю к себе, — И не только от голода!

Она игриво кусает губу. Ох, эти губки! И как они задорно работают…

Наверху я переодеваюсь, наскоро принимаю душ. Надеваю домашние брюки и футболку. Замечаю, что Алечка погладила её. Моя ж ты красотуля!

Катюхе бы поучиться у неё, так нет же! Нос воротит. Интересно, а будь Алинка моей ровесницей, она бы также реагировала, или нет?

Но этого я никогда не узнаю. Стучу в её комнату:

— Дочь! Ужинать будешь? Выходи из норы!

Катюха, на удивление, бодрая и даже весёлая, открывает и предстаёт передо мной.

— Буду! — говорит.

Я улыбаюсь ей:

— Вот и умница! Идём!

Мы спускаемся вниз. На кухне Алинка уже накрывает на стол. Я и не мог предположить, что из неё выйдёт такая чудесная хозяйка! И уже, признаться, подумываю, что наш тест-драйв перерастёт в нечто большее…

— Прошу, — чуть приседает она и аж сияет вся, приглашая нас к столу.

А на столе, на плоских тарелках лежат макароны, зазывно политые соусом. Я сглатываю. Присаживаюсь на своё привычное место. Девчонки рассаживаются по бокам от меня.

— Ну! Пробуй! — Аля смотрит на меня выжидающе. И я понимаю, что первым должен снять пробу.

— Ну, что ж? — зачерпываю горку макарон, вместе с соусом, и отправляю их в рот.

Поначалу мне кажется, вкусно… А потом! Я ощущаю странный привкус. Как будто рецепторы отказываются его воспринимать. Рот наполняется слюной и всё, что я чувствую, это жуткую кислоту…

— Ш-што? — видимо по моему лицу, Алина понимает, что-то пошло не так.

Она тут же сама пробует. И, не прожевав, выплёвывает макароны обратно в тарелку.

— Фу! Господи! Что это? — на этот раз голос принадлежит моей старшей дочери, — Они прокисли что ли?

Вытерев салфеткой остатки соуса с губ и языка, я перевожу взгляд с Алинки на Катю.

— Я не… Я не знаю, Филь! Я не знаю…, — бормочет Алина, и глаза её наполняются слезами, — Я всё по рецепту, правда! Я всё…

Она ударяется в плач.

Я смотрю на Катю. И замечаю на миг промелькнувшую в её взгляде радость. Вот всё и встало на свои места.

— Дочь! Идём-ка наверх? Поболтаем, — предлагаю.

Но она не спешит:

— Зачем? Я голодная! А чё ещё есть съедобного?

Аля принимается плакать ещё сильнее. Я резко поднимаюсь.

— Идём!

На мой командный тон Катюха реагирует бурно. Сбрасывает салфетку с колен прямо в тарелку, отчего соус разлетается по скатерти.

Я сжимаю кулаки и отправляюсь следом за ней наверх по лестнице. Зайдя в свою спальню, Катя хлопает дверью прямо у меня перед носом. Я вхожу, обозлённый до предела.

— И как это называется? Ты что, совсем берега попутала? — цежу сквозь зубы.

— А что я сделала?! Это она! — продолжает Катька отбиваться. Хотя всё уже очевидно.

— Ты что, вылила уксус в еду? Ты понимаешь, что могла отравить нас всех? — не разжимая зубов, говорю. Просто боюсь дать волю эмоциям. Боюсь сам себя…

— Да я ничего не делала! Это она хотела тебя отравить! Почему сразу я? — продолжает Катька, сложив руки на груди и насупившись.

— Значит так, — жмурюсь я и медленно выдыхаю, — Завтра же отправляешься обратно к матери. Мне это уже надоело!

Вижу, как губы дочери дрожат. Как она отворачивается, чтобы не выдать эмоций.

— Да, пожалуйста! — плюхается на постель, — Я и сама собиралась уехать отсюда! Не могу видеть, как ты перед ней стелишься и прыгаешь на задних лапах!

— Что ты сказала? — говорю, хотя слышал всё.

— Что ты позоришься! Ты что, не видишь, что она притворяется добренькой? А сама просто шлюха! — кричит Катерина.

Мой кулак сжимается. Я прирастаю к полу…

— Немедленно извинись, — вкрадчиво произношу.

— Перед кем? — хмыкает Катька, — И не подумаю!

— Мне стыдно за тебя перед Алиной, — говорю, глядя на её упрямое лицо, — Мне стыдно за то, что я воспитал такую дочь.

Катька начинает плакать. Беззвучно и упрямо стирая с лица слёзы. А я в этот момент ощущаю немыслимую боль и злобу. А ещё жалость к Але! Она так старалась понравиться ей…

Ухожу вниз раздосадованный до предела. Там, на кухне, Алинка уже собрала остатки макарошек и выбросила их в мусорное ведро.

— Малыш, — прошу её, — Ну, не расстраивайся ты так! Это всего лишь макароны. Давай завтра в ресторан съездим? Хочешь?

Аля шмыгает носом и прячет от меня заплаканное личико. Я так хочу утешить её! Но не знаю, как?

— Она завтра уедет, — говорю.

— Завтра? — вскидывает брови Аля.

Она льнёт ко мне и вжимается лицом мне в грудь:

— Прости меня, Филечка!

— За что? — глажу её по голове.

Алинка не отвечает, а только плачет тихо и горестно, разбивая моё сердце на куски. Ну, а чего я ожидал? Глупый такой! Наивный. Полагал, что они подружатся. Так бывает только в бездарных американских мелодрамах.

— Пойду, умоюсь, — шмыгает Аля носиком, и я выпускаю её. Остаюсь на кухне один.

Н-да! А ведь и, правда, голодный. Так ничего и не съел.

В коридоре и зале темно. Приглушённый свет в нашем доме сейчас горит только на кухне, над мойкой. Верхний выключен.

Наверное, ещё в спальне у дочери горит?

Мне становится совестно. На мгновение я даже жалею о сказанных словах. Ну, а как я должен был поступить? Спустить всё на тормоза? Сегодня она уксус в еду налила, а завтра что? Цианид Алинке в кофе?

Открываю холодильник, чтобы порыскать. Ведь что-то же должно быть из еды? Пока тупо стою и смотрю, загородив дверцей входную, слышу лишь стук своего сердца.

Когда звук, доносящийся из коридора, вынуждает меня навострить уши, я не чувствую приближения опасности. Я слишком увлечён поиском еды.

Ожидая, что это Алина вышла из туалета, умылась и уже готова разделить со мною трапезу, я закрываю двери холодильника…

Пельмени падают у меня из рук и рассыпаются по полу. Вместо Алинки прямо в дверях нашей кухни стоит некто с тёмной балаклавой на лице. И кроме двух глаз, глядящих из прорези злобно и внимательно, на меня в упор смотрит дуло его пистолета.

— Алина! Беги! — кричу изо всех сил, услышав смыв унитаза.

Нащупываю у себя за спиной нож, который как раз лежит на мойке. Но никак не могу его нащупать! В голове лихорадочно мечутся мысли. Одна хуже другой!