Я так думаю, что эта сучка тоже вполне понимает, что если навредит мне физически, то её папочка это так не оставит.

И только поэтому произносит:

— Ты это... извини!

— Всё нормально, — сглатываю я, — Оставь, я сейчас всё вытру.

Она уходит из кухни. И даже не пытается хоть чем-то помочь. Напакостила и ушла. Это у них семейное, точно!

Я расслабляюсь, опираюсь на раковину и какое-то время дышу, чтобы привести в норму пульс. Как же я ненавижу эту глупую малолетку. У которой всё есть. Всё! Да у неё серьги в ушах золотые и ноут последней модели. В её-то возрасте! Я только мечтать могла о таком...

Когда мне было одиннадцать, отец ушёл от нас с матерью. Он ушёл к другой женщине. Также грязно, как Филька! Сначала изменял втихую. Пока я не застукала его с любовницей у нас дома.

До сих пор помню, как папа меня умолял ничего не рассказывать маме. А я рассказала! Из женской солидарности, наверное. Я потом так жалела, что сделала это.

Мать выгнала его со скандалом. Вещи летали по дому, тарелки...

Она кричала, что ненавидит его, обзывала разными словами. А потом, когда он ушёл, как она и просила, она сидела на кухне и горько плакала. А я не могла взять в толк, чего она плачет? Ведь он ушёл, разве не этого она хотела?

— Почему ты не можешь простить его, мам? — спросила я как-то. Ещё до их развода.

Мне кажется, что тогда ещё можно было всё исправить. Если не повернуть вспять, то хотя бы попытаться сохранить то малое, что осталось у них. По крайней мере, ради меня?

— Вырастишь, поймёшь, — горестно хмыкнула мама.

И вот я выросла. Но так и не поняла! Какого чёрта она его не простила? Ведь всего-то и надо было, что дать ему шанс всё исправить. Вернуться. Искупить свою вину, пока он ещё был готов на это.

А потом, когда они уже развелись, то отец уехал в другой город. В свой родной город. Там он женился. И не на той, с которой спал, пока был моим папой, а совершенно на другой женщине. Та, как говорили, была его первой любовью...

Короче, начал он жизнь с нуля. А мать, наверное, верила, что он одумается, и прибежит? Как бы ни так! Когда она узнала, что он женился, и на ком, то вообще впала в депрессию. Стала сама не своя.

— Езжай жить к отцу! Сильно он тебя ждёт! Небось, и забыл уже, что дочка у него есть, — такие фразы стали нормой, в ответ на любую мою провинность.

Чтобы доказать маме, что он не забыл, я как-то собралась и поехала к папе. Адрес у меня был. Он однажды присылал мне открытку. Я взяла деньги из маминой заначки и купила билет на поезд.

Двери мне открыла незнакомая женщина. За её подол держался ребёнок, совсем меленький.

— А папа дома? — уточнила я простодушно.

— Какой папа? — глаза женщины округлились.

Оказывается, он не рассказывал ей о семье. Я пожила у него пару дней. За которые едва не спровоцировала второй по счёту развод! Отец ненавязчиво выставил меня за дверь, снабдил деньгами и велел возвращаться к матери.

Дома мать с порога влепила мне пощёчину! Такие слова полились из неё, которых я прежде не слышала. Мы наговорили друг другу гадостей. Я, сидя в своей комнате, уже понимала, что уйду из дома. Вот только не знала, куда...

Вечером мы с Филей ужинаем вдвоём. Эта дрянь не спустилась! Наверное, боится, что я нажалуюсь её папочке?

— Как день прошёл? — говорю.

Филипп есть приготовленный мною ужин. Запекла рыбу по рецепту. Получилось вполне съедобно.

— Как у вас тут с Катериной? — он косится в сторону лестницы.

Я пожимаю плечами:

— Нормально, Филечка. Я её понимаю! Каково ей сейчас.

Отчасти я действительно её понимаю. Когда твоя собственная мать выгоняет тебя из дома, то выбора нет. Но ей-то, по крайней мере, есть куда идти.

— Да, — Филя вздыхает.

Он и сейчас очень красив! Представляю, каким был в молодости. Не знаю, сколько ещё продержится наш с ним роман, но я намерена выжать максимум из этих отношений.

— Всё наладится, — кладу я руку ему не грудь.

И поднимаюсь, чтобы собрать со стола тарелки. Делаю так, чтобы полы халатика невольно распахнулись и обнажили воспалённое красное пятно.

Филипп замечает его:

— Ой, иди сюда! А это что?

— Это, — я опускаю глаза, — Да так... ошпарилась немного.

Я стараюсь, чтобы голос звучал неестественно. Чтобы у него закралось сомнение, а правду ли я говорю?

— Ошпарилась? Чем? — допытывается Филипп.

— Да чаем! — машу рукой с притворной улыбкой и пытаюсь скрыть от его глаз ожог, — Да всё нормально, Филечка. Мне уже почти не больно.

Вижу, как он сглатывает и шарит глазами по кухне. Догадался? Не дурак, уж точно!

Поигрывая желваками, Филипп встаёт и целует меня.

— Было очень вкусно, солнышко. Я наверху. Пойду, поработаю.

Он идёт наверх, и я искренне надеюсь, что заглянет к дочери в спальню. Но Филя идёт в кабинет. Он ещё не в курсе, что там, в его кабинете, кто-то сбросил со стола, а затем перепутал все его документы. Ой, уже в курсе!

— Алина! — кричит сверху.

Я подбегаю к лестнице:

— Да, Филечка?

— Ты была у меня в кабинете сегодня? — его голос дрожит от возмущения и еле сдерживаемой злобы.

— Нет, — отвечаю я как можно более растерянно, чтобы в этот раз он точно поверил, — А что?

Он выдыхает, глядя на меня сверху вниз.

— Ничего, — цедит сквозь зубы и со вздохом косится на дверь, за которой сидит, как в норе, его дочка.

Лиля

— Ды нет! Ты всё делаешь не так! Нужно жмать на грушу, а потом слушалкой тыкать! — объясняет Дашка.

Дочь с умным видом измеряет бабуле давление. Тимур принёс из больницы тонометр списанный. У него погрешность высокая. Но для детских игр в самый раз.

Малыши уже измерили давление друг другу. И теперь удивляются, почему у бабушки каждый раз получается по-разному…

Сегодняшний ужин был запланирован для того, чтобы объявить детям и маме, что мы с Тимуром встречаемся. Я была полна решимости. Но когда мы уселись за стол… Решимости поубавилось!

И всё, что я умудрилась произнести, это:

— Дядя Тимур наш добрый друг! Он вылечил нашу бабулю, и теперь он будет иногда приходить к нам в гости. Вы же не против?

Дашка с Димкой переглянулись, и как по команде, закивали.

Далее было горячее, которое я приготовила сама. Два салата, нарезка. В общем, всё как полагается! Очень хотела удивить его. И, кажется, у меня получилось…

— Дядя Тимур, а ты принесёшь нам скелет из больницы? — допытывается Димка.

— Дим, ну вот только скелета нам здесь не хватало! — возмущаюсь в который раз.

Тимур усмехается. Я выхожу на кухню, чтобы поставить чай, пока детвора под присмотром у бабушки.

На кухне он настигает меня.

— Прости, — кусаю губу.

— За что? — убирает он от лица мои волосы.

Эти хрупкие, короткие мгновения нашей близости так ценны и так мимолётны. И я с ужасом и восторгом понимаю, как сильно боюсь потерять его! Как поётся в песне: «Если у вас нету тёти». Вот не было у меня Тимура, и не было страха! А теперь появился…

Или это Филипп зародил во мне страх потери? Своим внезапным предательством? Ведь я же никогда не предполагала, что останусь одна с детьми, буквально на обочине жизни.

— За то, что не смогла им сказать правду о нас, — виновато смотрю на Тимура.

Он улыбается этой привычной, такой бесконечно доброй улыбкой. Господи, за что мне это счастье? Ведь так не бывает! Так просто не может быть…

— Глупости, не бери в голову, — говорит, — Всему своё время.

Но мне мало этого. И я продолжаю объяснять приглушённым голосом. Хотя в зале детвора так шумит, что никто не услышит.

— Просто рано ещё, понимаешь? Я скажу! Я обязательно им скажу всё. Но… мне кажется, они ещё не отошли от нашего развода с Филиппом. А тут я такая: «Познакомьтесь дети, это дядя Тимур, мой бойфренд».

Тимур усмехается в кулак: