«Вашей милостью», — порываюсь сказать. Но молчу. Только соплю возмущённо.

— Лилия, если вам будет нужно что-нибудь, то я оставлю вот здесь свою визитную карточку, — громыхая костылём, он подходит к столику, который мои непоседы оставили прямо посреди палаты.

Я кошусь на визитку, которую он кладёт на него.

— Мне ничего не нужно от вас, — говорю тихо.

Он ещё пару мгновений смотрит на меня. Я это чувствую кожей! А затем также громко и шумно уходит.

Когда я остаюсь в палате одна, то меня настигает смятение. Нужно было не отпускать его! Ведь он же фактически преступник. А гаишники в курсе? А муж знает, кто именно был за рулём второй машины?

«Нужно было вас пропустить. Вы так мчались…», — звучат его слова. Эхом отдаются в моей голове.

Глупости какие! Я мчалась? Да я ни разу в жизни скорости не превысила! Даже наоборот, принизила. За что и была однажды совершенно несправедливо оштрафована.

Филипп возвращается уже без детей и без мамы. Один.

— Отправил их к маме. Побуду ещё с тобой сегодня? Ты не против? В соседней палате есть койка. Мне обещались её уступить, — говорит.

Я смотрю в одну точку.

— Филь.

— М-м-м? — он подходит, чтобы вернуть стол на место.

Берётся за него и видит визитку.

— А это что?

— Филь, — повторяю я, — А… кто в кого врезался?

— В смысле? — недоумевает супруг.

— Ну…, — пытаюсь я сформулировать мысль, — Это я въехала в другую машину? Я поворачивала? Ведь ты сказал, что я поворачивала, а он мчался по встречной.

— Так и было, — замирает он посреди палаты.

— Но…, — я машу головой, отчего перед глазами тут же мутнеет.

— Что, солнце? — Филя подходит, садится на край постели, берёт мою руку и гладит пальцы, — Ты ни в чём не виновата! Такое с каждым может случиться. Вождение — это вообще очень опасная вещь. Не нужно было мне покупать тебе машину! В смысле… Надо было нанять водителя, или таксиста.

Он терзается и ерошит свои волосы. Борода отросла.

Я тянусь к нему:

— Ты бы постригся?

Филипп усмехается, дёргает бороду. Затем переводит глаза на меня:

— Я люблю тебя, очень люблю, — говорит.

А у меня, вместо радости, вспышка! Она появляется, но тут же гаснет. Под тяжестью его взгляда. Под силой его слов. И мне так хочется верить ему.

Филипп

Я стою возле дверей палаты и тереблю в руках визитку. Бумага хорошая. Даже слишком хорошая для докторишки!

«Терехов Тимур Владиславович, врач-онколог».

Любопытно, на что он надеялся, когда оставлял её в палате моей жены? А главное, что этот врач успел ей наболтать?

Стучу и вхожу, не дожидаясь, пока разрешат.

В палате их четверо. Общая. Не то, что Лиля лежит! Одна-одинёшенька. Хотя, у него, видимо, и травмы не столь серьёзные, как у неё?

На моё появление оборачиваются трое. Один продолжает лежать. Видимо, спит.

Я пытаюсь угадать, кто из них — он? Вот этот крепыш средних лет, больше похожий на плотника.

Вон тот парень, годящийся мне в сыновья? Мой взгляд натыкается на сидящего вполоборота мужчину. Его койка возле окна, так что лицо в полутени.

— Мне нужен Терехов Тимур Владиславович, — говорю ровным тоном.

Этот, что возле окна, хватает костыль, готовясь встать.

— Я Терехов. А мы знакомы? — интересуется.

Голос такой, я бы сказал, врачебный. Таким голосом только смертельные диагнозы и объявлять!

Поднимается, в полный рост. Достаточно крепкий, стоит признать! Но не слишком. Ростом с меня. Только светловолосый. И бороды нет, есть только щетина.

— Нет, мы пока не знакомы, — констатирую, — Можем пообщаться с глазу на глаз?

Я киваю в коридор, приглашаю его выйти. Он делает это долго и шумно. Стучит костылём по полу и шаркает. Н-да! Не хотел бы я оказаться на его месте.

Припасённый конвертик с деньгами, где оных достаточно, чтобы искупить и материальный и физический, и даже моральный ущерб, греет душу.

Я могу себе позволить это! А также имею полнейшее право его попросить больше не лезть в нашу жизнь. Кем бы он ни был…

Жду его возле окна. Он присоединяется ко мне, оперев на подоконник свой костыль.

— Чем обязан?

Я вздыхаю:

— Я муж виновницы этой аварии, — говорю, — Пришёл принести вам свои искренние извинения.

— Э, что ж, — бьёт себя по бедру мой собеседник, — Рад встрече с вами. Меня зовут…

— Я в курсе, — протягиваю ему визитку, вместо ладони для рукопожатия.

Он берёт её, вертит в пальцах.

— Понимаете, в чём дело, — говорю, задумчиво глядя на пальму, что посажена возле окна, — Лиля ещё очень слаба. И память её… избирательна.

— Да, такое бывает после подобных травм. Память может не сразу вернуться, — соглашается он.

Меня простреливает это умозаключение. Вернуться! Она может вернуться…

Так хочется спросить у него, как у доктора, а может ли память не вернуться вообще? Вот вырезали отрезок из жизни, и склеили концы вместе, как у киноплёнки. И фильм продолжается…

— Н-да, — говорю, — Я едва не стал вдовцом.

Сожаление так и звучит в моём голосе. И он слышит это.

— Сочувствую. Но это хорошо, что всё обошлось.

— Да, — повторяю, — К сожалению, ваша машина…

— Да, пустяки! — машет он рукой, — Она застрахована. К тому же, там не такие серьёзные увечья. Бок смят, даже ось уцелела. Вот была бы она праворульная…

Он горестно усмехается.

— Н-да, — вздыхаю, — Но в любом случае, я хочу компенсировать вам понесённый ущерб. В какой-то степени сам виноват, что купил ей машину.

— Она у вас…, — он подбирает слова, водя языком по губе, а я не могу понять, отчего он так бесит меня, — Она у вас лихачка! — наконец-то говорит.

— Ну, не то, чтобы, — хмыкаю, — Видимо, газ с тормозом перепутала. Я всегда говорил, что доверять женщинам тяжёлую технику, это равносильно самоубийству!

— Её машина…, — начинает он с сожалением, — Восстановлению не подлежит?

— Подлежит, — говорю, — Только смысл её восстанавливать?

— Ну, — пожимает он плечами, — Сама по себе-то машина хорошая.

— Разберёмся! — решаю прервать этот разговор и перейти к главному.

— Послушайте, Тимур Владиславович, я ведь к вам не только с извинениям. Точнее, не столько словесными, сколько…, — ныряю рукой под пиджак и вынимаю конвертик.

— О! — хмурится он, но тут же морщится от боли, видимо, под пластырем у него тоже рана, — Это лишнее, уверяю вас!

— Нет, не лишнее, — возражаю, — Возьмите!

— Я не возьму, — машет головой.

— Тимур Владиславович, — членораздельно говорю, чтобы до него дошло, — Этот инцидент и на моей совести тоже. Я хочу искупить вину, и свою и своей жены.

— Я не стану заявлять на неё, если вы об этом, — говорит он.

Вы подумайте только, какой неподкупный и честный докторишка! Неужели, такие ещё бывают, в наше-то время?

— И, тем не менее, — произношу настойчиво, — Я бы хотел попросить вас кое о чём.

— Мм? — напрягается он.

— Дело в том, что моя жена ещё слишком слаба. И ваши визиты к ней…, — тут я смотрю на него.

Наши взгляды встречаются. И у меня внутри закипает острое желание двинуть ему! Сам не знаю, почему. В общем-то, он ничего не сделал плохого. Пока ничего…

— Я бы хотел оградить её от всего, что так, или иначе связано с этой аварией, понимаете?

— Так эти деньги в уплату за моё молчание? — он смеётся, его это забавляет.

— Считайте как угодно, — держусь изо всех сил, чтобы не выглядеть злым.

Если он сейчас же не возьмёт этот конверт, то я…

— Понимаете, мой интерес к ней был сугубо врачебным. Чтобы вы не подумали иного! Я должен был удостовериться, что она жива и… здорова. Относительно, — говорит деловито. Напялил личину врача?

— Удостоверились? — поднимаю я бровь.

Он смотрит внимательно. Взгляд как будто сканирует мою радужку. А глаза у него голубые. Я читал, что люди с голубыми глазами внушают доверие. Вот только мне этот тип доверия не внушает!