— Только затворничество? — улыбаюсь. — Судя по газетным заголовкам, людей интересует совершенно иное.

Мэр изобразил на лице скорбь.

— Кто-то серьёзно ополчился против вас, мистер Морнингтон. Если бы не старания мистера Грина, всё выглядело бы совсем ужасно. И мне, признаться, стыдно, что жители Нью-Йорка оказались столь падки на грязные сплетни. Я надеюсь, что вся эта ситуация разрешится.

Это он так интересуется — не грозит ли мне в ближайшее время тюрьма, а ему пятно на репутации?

— Ваши надежды будут оправданы, господин мэр. В Японии говорят: бамбук, который гнётся под ветром, не ломается. Но если ветер дует слишком долго, корни выворачиваются из земли. Недоброжилатели хотят вывернуть мои корни. Посмотрим, чей бамбук крепче.

— Отлично сказано, мистер Морнингтон.

Какое-то время я просто беседовал с гостями и прикидывал, не достаточно ли уже провёл здесь времени, чтобы уход не считался нарушением этикета, как ко мне снова подошёл мэр — на этот раз в компании привлекательной молодой леди.

— Мистер Морнингтон, позвольте представить хозяйку этого вечера, миссис Мей-Лукас.

Высокая, с безупречной осанкой, Анна носила платья по последним парижским модам с грацией, какой могли бы позавидовать европейские принцессы. Чёрные как смоль локоны волнами спадали на плечи, изящную шляпку венчали страусовые перья. Изумрудные глаза сияли умом и шармом, губы хранили загадочную полуулыбку. Её манеры были безупречны, голос мелодичен, словно музыка в уютных салонах Манхэттена. Анна двигалась плавно, будто танцуя вальс, и никогда не позволяла себе быть навязчивой. Я поцеловал протянутую руку в длинной перчатке, ощутив тонкий аромат лаванды.

— Я могу называть вас по имени? — спросила леди.

— Извольте. Артур.

— Анна, — кокетливо улыбнулась хозяйка.

— Что же, я свою роль сыграл, — улыбнулся Смит Эли-младший. — Приятного вечера, Анна, Артур.

Мэр отошёл, и Анна несколько сократила дистанцию, оставаясь в рамках приличия.

— Признаться, немало сил мне пришлось приложить, чтобы вас увидеть.

— Вам всего лишь стоило предложить мне какую-нибудь выгодную сделку, и уже вечером я сидел бы перед вами.

Улыбка Анны стала чуть шире.

— Значит, вы — человек дела? Работа, работа и только работа?

— Я такой же человек, как и все. Просто предпочитаю несколько иной отдых.

— Вы кокетничаете, Артур! — Анна мелодично рассмеялась. — Бравируете вашими панамскими приключениями. Хотите показать, что за элегантной внешностью скрывается грубый и сильный мужчина?

— Я… — я не нашёлся, что сказать.

В смысле, сказать-то мне было что, но просто подтверждать или опровергать тезис Анны не хотелось, а остроумного ответа так сразу подобрать я не сумел. Анна мою заминку заметила, но благожелательно молчала, позволяя мне придумать ответ.

— Да, признаю, — повинно киваю. — Сейчас я должен сказать, что мужчина рядом со столь красивой женщиной не может вести себя иначе…

— Я внимательно слушаю, — Анна приблизилась ещё немного и действительно выразила на лице крайнюю внимательность.

Ого, а эта светская львица в подобных беседах будет покруче моих наставников.

— Но я не скажу, Анна. Потому что такие комплименты я говорю только женщинам, в отношении которых имею серьёзные намерения. Как джентльмен, я не могу позволить себе так играть с ранимым женским сердцем.

Анна передала взглядом, что оценила мой ответ.

К счастью, от дальнейшего почти неприкрытого флирта меня спасли гости, требовавшие внимания хозяйки. Но перед тем, как передать им своё внимание, Анна всё же сказала:

— Я желаю снова видеть вас своим гостем, Артур. Своим отказом вы разобьёте моё ранимое женское сердце.

И всё равно она нашлась, как использовать мои слова против меня.

— Внимание! Внимание! Внимание! Всем, кто имеет отношение к этому суду, приказывается подойти ближе и внимать, ибо суд заседает. Да хранит Господь Соединённые Штаты и этот досточтимый суд! — объявил судебный пристав.

Майлз Кэбот Хардинг наблюдал за ходом заседания с задних рядов, размышляя над иронией ситуации и одновременно оценивая, не является ли эта ирония рукотворной. Сейчас, или примерно сейчас — точное время начала заседания могло и не совпадать, — шёл другой суд, в другом здании, в другой части Нью-Йорка, но основные фигуранты в обоих случаях практически не отличались. Здесь на скамье подсудимых сидел Артур Эдвард Стрэнджфорд-Морнингтон. Молодой мужчина выглядел расслабленным и уверенным — таким, впрочем, он выглядел практически постоянно. Рядом сидел адвокат, его собственный сотрудник — Фрэнк Персиваль Смит. Корнелиус Уэстбрук сегодня выступал прокурором. Уэстбрук был карьеристом и точно не взялся бы за дело, если бы не имел уверенности в победе.

А в другом суде на скамье подсудимых сидел Шон «Хирург» Макгиннесс. Однако на самом деле Макгиннесс выступал лишь ступенькой, с которой начнётся раскручивание дел тех, кто за ним стоял. Некие добропорядочные и ответственные граждане оставили достаточно различных улик, а ещё позаботились, чтобы дело получило общественный резонанс и огласку. И мэр Смит Эли-младший ухватился за это расследование, желая войти в историю как победитель коррупционеров во власти.

Процедура суда шла своим чередом, пока ничего неожиданного не происходило. Прокурор зачитал обвинения, адвокат выступил в защиту и предложил хоть что-то из озвученного списка доказать. Уэстбрук начал со свидетелей.

— Обвинение вызывает Говарда Хёрста.

Свидетель поднялся с одной из задних скамей — невысокий, нервный, с рыжеватыми усами и бакенбардами, которые он то и дело теребил. Одет добротно, но без претензии: сюртук из хорошей ткани, но уже поношенный, воротник рубашки чуть помят. Он явно чувствовал себя не в своей тарелке — слишком много глаз смотрели на него, слишком торжественно было здесь всё.

Пристав в чёрном фраке с серебряной цепочкой на шее встретил его у барьера и жестом указал на место для свидетелей — отдельную скамью слева от судьи, чуть приподнятую, чтобы всем было видно. Хёрст взошёл на неё, и его ботинки громко стукнули по деревянному полу — слишком громко в напряжённой тишине.

— Поднимите правую руку, — произнёс пристав ровным, привычным голосом.

Хёрст поднял. Рука дрожала.

— Клянётесь ли вы говорить правду, только правду и ничего кроме правды, да поможет вам Бог?

— Клянусь, — выдохнул свидетель, и голос его сорвался.

Пристав кивнул, отступил на шаг и застыл, сложив руки перед собой. Судья, пожилой мужчина с бакенбардами и усталыми глазами, коротко глянул на прокурора:

— Свидетель ваш, мистер Уэстбрук.

Корнелиус Уэстбрук поднялся из-за своего стола неторопливо, с чувством собственного достоинства. Он одёрнул сюртук, поправил манжеты и, не торопясь, прошёлся перед скамьёй присяжных, будто собирался с мыслями или, напротив, давал публике время рассмотреть его в профиль. Потом остановился напротив Хёрста, чуть склонив голову к плечу, и начал.

— Вы были сотрудником компании «Прометей Групп»?

— Да, всё верно, — подтвердил Говард.

Прокурор начал уточнять детали: в какой период, на какой должности, кто принимал на работу, каким был коллектив. Судья поглядывал на Смита, но тот лишь слушал, никак не реагируя. Наконец Уэстбрук перешёл к основным вопросам.

— Мистер Хёрст. Находясь среди сотрудников компании «Прометей Групп», вы слышали разговоры, касающиеся южан и Конфедерации?

— Да, слышал, — закивал Говард.

— Что именно вы слышали?

— Как некоторые сотрудники называли, эм… называли северян… Я не знаю, можно ли говорить такое в суде?

— Говорите свободно, мистер Хёрст. За вашей спиной — справедливость и закон.

Хёрст ободрился.

— Хорошо. Они называли северян грязными свиньями и прочими подобными выражениями, сэр.

Зал издал общее «ох», в котором было и удивление, и возмущение. Судья глянул на Смита, но тот остался невозмутим.