С утра на всякий случай сидели в осадном положении. На завод я никого не выводил, да и большинство персонала осталось по домам. Офис стоял под усиленной охраной. Я домой так и не возвращался и утро встречал в компании Рейнольдса и Колфилда. Мы все не выспались, но я выглядел самым бодрым из нас. И едва рассвело, над городом вновь появились столбы дыма.

Двоякая ситуация. С одной стороны, общей суматохой и неразберихой могли попробовать воспользоваться всякие банды и прочие незаконопослушные личности, со всеми вытекающими последствиями. С другой — вот так, без предварительной подготовки, вскочить и бежать что-то делать, не будучи до конца уверенным, что происходит на улицах и какая жидкость ударит в головы брейкерам, — идея сомнительная. Да и в один день полиция могла прощёлкать клювом, а в другой всё может сложиться иначе.

— Мы будем как-то вмешиваться? — спросил Колфилд.

Мы стояли на балконе, наслаждались, так сказать, утренней свежестью. Воздух был ещё сырым после ночного дождя, и редкие прохожие на пустынных улицах казались одинокими тенями, торопившимися укрыться в надёжных стенах.

— Если я что-то понимаю в этой жизни, то перед нами разыгрывается представление в три акта. Акт первый мы наблюдали вчера. В первом акте людей надо изрядно напугать, что и произошло. Паника, видимость хаоса, погромы. Не удивлюсь, если сегодня большинство горожан вообще предпочтёт на улице не показываться.

Прямо к нам в офис вчера брейкеры не приходили, но на прилегающих улицах повеселились. Получалось примерно то же, что я видел вчера, когда возвращался с завода сюда: сломанные автоматоны, перевёрнутые повозки, кое-где разбитые окна. Казалось бы, как такое вообще возможно? Нью-Йорк — огромный город, и толпа людей проходит по нему, громя всё, что вздумается. Однако, вспоминая историю своего мира, которую я изучал до отправки, я сразу вспомнил про такое милое развлечение, как еврейские погромы, происходившие по всему миру регулярно до середины двадцатого века. Да и другие поводы устроить вакханалию люди находили — и далеко не всегда с попустительства властей. И у властей не всегда имелись ресурсы и средства подобные погромы останавливать. Полиция этого времени на самом деле довольно беззубая в плане средств противодействия толпе — дубинки одни, а вводить армию — это ещё надо исхитриться. Привлечение армии — дело не уровня даже мэра, это как минимум правительства штата, и всё равно требующее согласования с правительством государства. А затем солдатам ещё надо объяснить: кого отправлять домой, кому бить морду, а в кого стрелять на месте, иначе войска на улицах только добавят ещё больше паники или окажутся бесполезны.

— Сегодня, если я всё понимаю правильно, будет второй акт. Прямо противоположный вчерашнему. Полиция окажет брейкерам жёсткий отпор, ещё и военные, уверен, подключатся. Властям нужно показать, что они контролируют ситуацию, а вчерашний день — это недоразумение, единичный инцидент. Сегодня брейкеры точно получат отпор.

Вокруг Нью-Йорка находилось целых три форта, и вчера, насколько выяснил Рейнольдс, оттуда никто носа не показывал. А ведь там сидят вполне себе боеспособные части. Не шибко многочисленные, но брейкерам много и не надо: пара сотен обученных солдат справятся с вдвое большей по численности толпой, если будут действовать жёстко. Если, конечно, солдаты получили необходимые инструкции и накачку вида: «вчера эти уроды напугали ваших матерей, жён, дочерей — сегодня мы идём их бить».

— А затем будет третий акт. Не здесь, не в Нью-Йорке, пожалуй. В Вашингтоне, в залах сената.

— Думаешь? — удивился Рейнольдс.

Вот он в целом довольно циничен, жизнь на улице научила, но ореол святости — демократия и сенат — в его глазах всё равно имеет. Пропаганда работает на всю катушку, а ведь даже телевидения ещё нет. Впрочем, американский патриотизм всегда был штукой странной и извилистой.

— Практически уверен, — киваю. — Причём решаются вопросы, которые могут быть вообще никак не связаны ни с автоматонами, ни с луддитами.

— Это как? — не понял Колфилд.

Ещё один показательный пример. Ведь оба не глупые мужчины, но механизмы работы большой политики им практически неизвестны. Да и откуда бы? Художественную литературу на эту тему не пишут — политические романы появились намного позднее. Кино не снимают. А личный опыт всегда крайне субъективен. В политике, кроме самих политиков, могут разбираться разве что какие-нибудь историки, при условии, что они не зашорены наглухо религиозными или идеологическими догмами и рассматривают события прошлого как систему. Ну и писатели в будущем тоже смогут посмотреть на ситуацию со стороны, опять же, если будут с мозгами подходить к вопросу. Старик Уилсон вот в жизни кое-что понимает, явно успел хлебнуть соответствующего опыта. Колфилд, несмотря на возраст, в этом вопросе наивен и простодушен. Рейнольдс на определённом уровне уже понимает, что и как работает, но до стратегического уровня сильно не дотягивает. Меня натаскивали, так что я знаю, на что обращать внимание, но тоже далеко не гений.

— Сенаторам плевать, сколько автоматонов разломали во время беспорядков, — пожимаю плечами. — Они задаются вопросом: как такая толпа могла собраться, организоваться и выполнить задуманное, да так, что никто их не заметил до момента начала беспорядков? Так что политический вопрос будет касаться либо расширения полномочий правоохранительных органов, либо расширения возможностей Федерального бюро расследований. И это ещё самый прямолинейный вариант, и самый невинный, даже по-своему оправданный. Причина усилить методы обеспечения безопасности — а это трудно провернуть, когда никакой опасности нет. Вполне возможно, что внутри сената есть какие-то свои движения, группировки, объединения, решившие использовать подвернувшийся инструмент по случаю. Может, сейчас кого-нибудь обвинят во всех грехах, подвинут с места, чтобы это место освободилось для удобного организаторам человека.

Колфилд нахмурился.

— Так это что? Столько людей пострадали, чтобы человека на должности сменить?

Киваю:

— Именно так. В Китае говорят: когда два тигра дерутся за гору, страдает трава на склоне. Сенаторы грызутся за кресла, за влияние, за деньги. А платят за это те, кто внизу. Рабочие, чьи заводы горят. Извозчики, чьих механических лошадей разбивают. Лавочники, чьи окна вылетают. Люди даже не знают имён тех, ради чьих интересов их бьют и жгут. Но именно они — трава на склоне.

Я вздохнул, угрюмо покачав головой.

— Я не хотел лезть в политику. Не хотел разбираться, какие там сейчас течения, что обсуждают, чего опасаются. Я компанию строю с тем расчётом, что внутренние дела государства касаются только того отделения, которое в этом государстве находится. Делаю всё, чтобы «Прометей Групп» существовал вне зависимости от любых событий в Соединённых Штатах или любой другой стране мира. Однако, видимо, придётся влезать и разбираться.

— Мне заняться? — спросил Сэм.

Я отрицательно качнул головой:

— Нет, не лезь. Извини, но для твоих навыков это пока слишком крутая цель.

Рейнольдс слегка поморщился. Для крутого парня, которым он так-то вполне являлся, не очень приятно признавать, что есть вещи, которые тебе не по плечу. Однако Сэм не был бы таким крутым, не имея понимания, что мир вокруг него не крутится и его желанию не подчиняется.

— А что насчёт других стран? — перевёл он тему. — Британцы хоть и признали, что Штаты — это не их временно утраченная колония, но попыток навредить американцам не бросили.

Покрутив эту мысль в голове, я отрицательно покачал головой.

— Нет, не думаю. Возможно, конечно, и такое. Однако если поверить в то, что кто-то из местных организовал этих брейкеров, я поверю легко, то в точно такую же операцию, организованную извне… сомнительно. Крайне сомнительно.

Я повернулся к Колфилду.

— А давайте сделаем так. Собери десяток людей — самых умных, хитрых и смышлёных. Аккуратно выйдите на улицу и пройдитесь по городу. Если полиция активно будет крутить брейкеров, найдите одну группу, выделите лидера и захватите. Никого не убивать, остальных просто побейте. Лидера доставить на ближайшую нашу точку.