— Оу! — оживился Леон, явно обрадованный ответом. — В таком случае я просто обязан обратиться к вам со своей проблемой. Дело в том, что наши автоматоны ломаются. Не выдерживают в местном климате и двух недель. Наши парижские конструкторы уже всё перепробовали, но проблема не решена. Вы готовы попробовать создать модель, которая сможет работать в наших условиях?

Я задумался. Чисто технически ничего невозможного в этой задаче не было, причём вариантов решения имелось множество: изменения в конструкции, новые технологии сборки и защиты от коррозии, подбор других материалов. Правда, алюминий, хотя его уже научились получать в промышленных масштабах, всё ещё оставался безумно дорогим металлом и для массового использования не годился — разве что для каких-то отдельных компонентов. И таких нюансов, ограничивавших выбор возможного решения, хватало.

— Я не люблю громких слов, месье Фурнье. Скажу прямо: создание автоматонов, способных работать в здешних условиях с сохранением обычного регламента обслуживания, вполне возможно. Вопрос только в том, сколько такие автоматоны будут стоить.

На лице Леона залегла тень — француз неправильно меня понял, решив, что я хочу завысить цену и нажиться на бедствии строителей канала.

— Мы готовы на некоторую переплату. В конце концов, лучше втрое переплатить за автоматона, который проработает в несколько раз дольше, чем обычный, верно?

Я позволил себе лёгкую улыбку.

— Леон, позвольте уточнить мою позицию, чтобы вы поняли меня правильно. Я считаю, что текущий подход к конструированию автоматонов как универсального инструмента несколько гиперболизирован. Пусть в большинстве ситуаций он себя оправдывает, но у такого дизайна есть и серьёзные недостатки — с которыми вы как раз и столкнулись. Я собираюсь предложить рынку более специализированные модели, лишённые недостатков универсальных.

Француз заинтересовался. Идея универсальных машин не была глупой, вовсе нет. Универсальность позволяла серьёзно экономить на изготовлении и, что важнее, на обслуживании. Один сломанный автоматон банально становился донором деталей для десятка работающих, а не отправлялся на свалку целиком или на завод для капитального ремонта. Здесь капитальный ремонт почти на коленке производили — как раз из-за универсальности конструкции. Однако идея специализированных машин существовала и не была нова. Лошади, например, были относительно универсальны, но всё же являлись совершенно иной моделью. Да и те треноги геологов — тоже. Но реально эксклюзивные модели вроде треног собирались практически вручную и имели очень узкий рынок, а балом правили универсалы.

— И вы считаете, что сможете конкурировать с основными моделями? — спросил Леон.

— Если бы не был уверен — не занимался бы, — кивнул я. — И если именно мои автоматоны хорошо себя покажут на строительстве канала — это будет локальный, но триумф. Поэтому я не заинтересован в завышении цен ради сиюминутной выгоды, и когда говорю, что технические решения и материалы могут стоить дорого, это всего лишь констатация факта.

Леон медленно кивнул.

— Хорошо, я понимаю.

Можно подумать, что теперь француз будет сам пользоваться моим положением и требовать скидок, раз я заинтересован в поставках больше его, но ситуация глубже. Французы в моём мире — да и во многих мирах — со строительством канала не справлялись. Леон сам находился в уязвимом положении: если он не преуспеет, ответственным назначат кого-то другого, а затем строительство и вовсе могут свернуть как проект, не оправдавший затрат.

— Для разработки автоматонов мне нужны две вещи, — перешёл я к реализации. — Первая: образцы вышедших из строя автоматонов, чтобы изучить причины поломок. Я, конечно, могу предположить, что причинами являются влажность и температура, но уверен, что есть и неочевидные факторы.

Леон кивнул:

— Да, это логично. А второе?

— Конкретные задачи, которые у вас выполняют автоматоны. Если выделить три-пять узких специализаций, мы сможем изготовить соответствующие модели под каждую задачу. Это усложнит обслуживание, но если автоматон будет попадать в мастерскую в три раза реже…

— Это полностью окупит все сложности, — закончил за меня Фурнье. — Разумно, разумно. Вы можете назвать сроки?

Я задумался: изучить характер поломок, разработать модели под конкретные задачи, решить все проблемы, найти поставщиков, запустить производство…

— Через три месяца я пришлю пробную партию. Может быть, раньше, если не возникнет сложностей.

Это довольно сжатый срок по меркам этого времени, даже фантастический — ведь я пообещал провести всю разработку за месяц-полтора. Но Леон не выглядел обрадованным: его, очевидно, тоже поджимали сроки.

— Я так понимаю, стоимость я узнаю вместе с первой партией? — не столько спросил, сколько озвучил свои мысли француз.

— Я не могу назвать точную цифру, не изучив ваши образцы, — признал я. — Но ориентир такой: если обычный автоматон стоит тысячу, то мой для ваших условий будет в два-три раза дороже. Зато он проработает в десять раз дольше. В итоге вы сэкономите, Леон. Вопрос только в том, готовы ли ваши финансисты заплатить сейчас, чтобы сэкономить потом.

Положение у строителей канала было, похоже, совсем критическим, потому что Леон согласился и даже согласовал аванс в… барабанная дробь… пятьдесят тысяч долларов. Из расчёта, что пробная партия будет состоять из полусотни машин по две-три тысячи за штуку, француз вносил предоплату в половину или треть суммы — это уже как по факту выйдет. Похоже, эти проклятые пятьдесят тысяч меня преследуют.

На этом мы с месье Фурнье расстались — не сказать, что довольные друг другом, но с надеждой на дальнейшее сотрудничество.

Однако ждала меня ещё одна встреча.

В Колоне я погрузил Грина, обломки автоматонов с канала и часть охраны на корабль и отправил их в Нью-Йорк, сопроводив груз письмом с инструкциями и приказами для компании. Чарли и Эмили отправились тем же кораблём — инструкции на их счёт я тоже выдал. Взяв с собой Хорхе и остатки охраны, я отправился в Боготу. Столица Колумбии пряталась в горах, и добираться до неё — та ещё задача. Но вопрос с островом требовалось решить, а для этого мне нужно было попасть именно в Боготу. Предстояло сначала добраться до Панама-Сити, затем морем до Буэнавентура, а потом — как получится. Из Колона в Панама-Сити ходил поезд, поездка занимала часа три. Купейных вагонов здесь не было, мы ехали в общем пассажирском. Столицу Панамы рассмотреть я не успел — спешил в порт. Путешествие в Боготу и так съест недели две в одну сторону, а затем ещё месяц на возвращение в Нью-Йорк, но откладывать эту поездку было нельзя.

До Буэнавентура шёл пароход, и здесь комфорта было уже побольше. Я рассматриванием моря не занимался — засел за расчёты. Мои инженеры без меня с задачей не справятся, и как только вернусь в Штаты, придётся побегать, чтобы уложиться в названные сроки.

И вот сидел я в каюте, гипнотизируя бумаги и общаясь через дополненную реальность с компьютером, когда в дверь постучали. Получив разрешение войти, в каюту шагнул высокий, худой мужчина с неестественно прямой спиной, одетый в неприметную одежду путешественника. Левый рукав куртки был свёрнут — рука отсутствовала. Правую глазницу закрывала чёрная повязка. Он присел на свободное место.

— Здравствуйте, мистер Морнингтон, — произнёс он по-английски с лёгким испанским акцентом.

— Здравствуйте. Кому обязан честью?

Раз Хорхе его пропустил, значит, этот человек как-то доказал, что он свой. Мужчина ловко — особенно для однорукого — достал сигару и, не спрашивая разрешения, закурил.

— Дон Рафаэль де ла Вега-и-Ортега, — представился он. — В узких кругах известный как El Fantasma. Полагаю, меня можно назвать лидером движения La Causa.

В старом кирпичном здании на Юнион-сквер царил творческий беспорядок. Художники «Нового движения», готовившие выставку, попытались было навести порядок, но им это удалось лишь отчасти: вокруг сохранялся тот милый бедлам, без которого, видимо, немыслим сам акт творчества. Просторное помещение с высокими потолками, когда-то, наверное, складское, теперь было залито мягким вечерним светом, проникавшим сквозь огромные арочные окна, выходящие на запад. Вдоль голых, неоштукатуренных стен стояли на мольбертах десятки картин в разных стадиях готовности — от беглых набросков углём до почти законченных, но ещё не подписанных полотен. Пахло скипидаром, льняным маслом и старой, тронутой влажностью древесиной. В углу громоздились гипсовые слепки античных статуй, присыпанные пылью, а на тяжёлом дубовом столе, заваленном кистями, тюбиками с краской и смятыми тряпками, дымилась забытая кем-то сигара, оставляя в воздухе едва уловимый, терпкий аромат табака.