Тем не менее ещё через десяток минут, после того как мне вернули личные вещи, полицейский вывел меня через главный вход прямо в холодный нью-йоркский дождь.

— Всё, сэр, вы свободны, — сказал полицейский и захлопнул дверь.

Снаружи меня уже ждал Смит и указал на ожидавший нас экипаж.

— Дай мне минуту подышать воздухом.

Не скажу, чтобы вся эта атмосфера и само следствие давили на меня психически. Контроль над ситуацией я не потерял от момента ареста и до момента выхода из The Tombs, так что происходящее меня даже волноваться не заставило. Только воздух в камерах был отвратный — теперь мне очень хотелось в душ.

— Всё, пошли.

В карете меня ожидал Грин, хотя я ждал кого-то из наших силовиков.

— Сэр, — приветствовал управляющий директор.

— Август, называй меня по имени. За день я наслушался слова «сэр» в самых разных интонациях.

Как только мы устроились, карета куда-то поехала. Предположу, что в офис.

— Только в неофициальной обстановке, Артур, — ответил Август с лёгкой улыбкой. — Вы в порядке?

— В полном. Как наши парни?

— Взяли Томми-Тишину. — Август чуть поморщился. — Ну и прозвище. В общем, главаря ирландцев. Тот после задушевной беседы с Рейнольдсом запел как соловей. Помимо других бандитов назвал Уолтера-Рейли.

Я вздохнул.

— Плоды отравленного дерева. Для суда его признание не подходит.

— Не подходит, — согласился Смит. — Но Рейнольдс держит наготове несколько своих знакомых офицеров. Как только найдут что-нибудь, сразу вызовут их.

Что ж, учить людей работать не надо — и это прекрасно.

— Ладно, по деталям они сами доложат. Август, есть задача для тебя.

Тот с готовностью кивнул.

— Найди в Нью-Йорке, да вообще везде, где сможешь, продажных журналистов и сделай заказ. Они должны вылить на «Прометей Групп» как можно больше неправдоподобной… критики, скажем так. Топить нашу репутацию любыми сравнениями, намёками — чем угодно.

Смит и Грин переглянулись, и Смит осторожно возразил:

— Если репутацию компании утопить, нам будет очень сложно работать…

— Как будто сейчас легко, — хмыкнул я. — И наш управляющий директор, само собой, будет выступать с опровержениями. Мне нужна шумиха — как можно больше шумихи.

— А… зачем? — Грин наклонил голову. — Мне нужно понимать конечный смысл…

— Две цели, Август. Первая: когда наши противники пустят в дело публичные обвинения через те же газеты — чего бы они там ни написали, — обвинения потонут в потоке пустой болтовни и не будут восприняты всерьёз. Вторая: создать нам репутацию компании, которую кто-то пытается раздавить, но у него не получается, потому что мы молодцы, закон не нарушаем и вообще красавчики. Посыл ясен?

Август был удивлён, но кивнул.

— Не уверен, что это сработает, но сделаю всё необходимое…

Грин ещё что-то говорил, но компьютер сообщил мне об опасности. Какой-то тип только что бросил под карету динамитную шашку.

Этот бар был из тех мест, куда приличные люди не заходили даже случайно. Всем, кто не был для хозяина «своим», безбожно разбавляли выпивку и требовали платить вперёд. Столы никто не протирал неделями, отчего они покрылись толстой жирной плёнкой, в которой тонули пятна от пролитого пива и засохшей крови. Стены, когда-то выкрашенные в неопределённый цвет, теперь украшали трещины, разводы и многолетний слой табачного дыма, который, казалось, въелся в кирпич. В воздухе висела такая густая смесь из прокисшего пива, дешёвого виски и немытых тел, что даже самый чистый человек, стоило ему войти, быстро становился грязным. Где-то в углу мерцала коптящая керосиновая лампа, но её света хватало только на то, чтобы сделать тени ещё гуще. Единственное окно, затянутое паутиной, не знало уборки с момента постройки и пропускало столько света, сколько хватало лишь на то, чтобы сделать мрак ещё заметнее. За стойкой, среди покрытых пылью бутылок, возвышался хозяин — жилистый, с вечно настороженным взглядом, от которого у нормальных людей пропадало всякое желание с ним разговаривать. Но сегодня у него нашёлся собеседник — коренастый тип в засаленном картузе, сидевший ближе всех к стойке и говоривший вполголоса, будто опасался, что стены имеют уши.

— А я говорю тебе, что-то творится. Облавы, только за решёткой людей больше не стало, а на улицах — будто вымерло.

— Хватит мутить, — отозвался хозяин, протирая грязной тряпкой и без того мутный стакан. — Я людей насквозь вижу. Знаю, у кого что за душой. Сюда ни один чужак просто так не зайдёт, понял?

Он окинул бар взглядом, ненадолго останавливаясь на каждом посетителе. В зале их было немного: трое за дальним столом играли в карты, негромко переругиваясь; у стены, привалившись к бочке, дремал пьяный в стельку ирландец; за соседним с ним столиком двое о чём-то шептались, то и дело оглядываясь на дверь; ещё четвёрка новичков потягивала эль, сидя за центральным столиком.

— Всех вижу. Всех знаю. Даже тех, кто пришёл впервые, как вон те парни. Провинция! Сразу видно, с фермы только выбрались. А всё из наших! Из правильных людей!

«Те парни» — четверо крепких мужчин, новичков, сидевших за центральным столиком, — переглянулись и самодовольно заулыбались на громкие слова хозяина. Один, тот, что сидел во главе, чуть заметно кивнул, и двое из них поднялись из-за столика.

— Это ты, хозяин, складно говоришь, — заговорил один из вставших, растягивая слова с мягким южным акцентом.

Хозяин заведения ещё удивился этому акценту — у посетителей были совсем другие интонации, ирландские, нью-йоркские, грубые. А затем события понеслись слишком быстро, чтобы удивляться и вообще что-либо воспринимать.

Этот бар видел много драк. Пьяных, когда посетители сталкивались друг с другом, злых, когда он становился местом бандитской разборки. Того, что происходило сейчас, бар не видел никогда. Фигуры нападавших мелькали с пугающей быстротой, движения их были слишком слаженными для случайных громил. Сыпались глухие удары, раздавались приглушённые ругательства, людей роняли на пол, вязали — но не так, как полиция вяжет подозреваемых.

Сразу двое мужчин перемахнули через барную стойку. Хозяин потянулся за револьвером, но резкий удар сломал ему пальцы, а через несколько мгновений сильные руки бросили его лицом в грязный пол. Посетителей били кулаками, разбивали о головы тяжёлые кружки, ударяли об столешницы. Их вязали так, как ковбои вяжут скот — быстро, ловко, с ленивым превосходством человека, который проделывал это сотни раз. Любые попытки сопротивляться подавлялись без всякой пощады, без лишних криков, почти без шума.

Какая-то минута — и зал бара разделился на тех, кто лежал связанным на полу, и на тех, кто стоял над связанными. Лампу, чадившую в углу, кто-то поправил, и в мутном свете стали видны лица нападавших — спокойные, сосредоточенные, без капли азарта или злости.

— Откройте драную дверь! И окно! Дышать нечем, — сказал кто-то.

Дверь открыли пинком ноги, и в бар ворвался свежий, но всё равно пропитанный углём и конским навозом воздух улицы. С окном не церемонились — швырнули кружку, и стёкла со звоном посыпались на мостовую.

— Ха. Лучше не стало, — хмыкнул другой голос, молодой.

Раздалась короткая затрещина, и первый голос, уже строже, продолжил:

— Дальше не церемонимся. Шваль резать на месте. Брать только приличных. Но никакого шума! Помните, кто над головой.

Нестройный хор голосов подтвердил полученный приказ, и южане — теперь уже без сомнений — продолжили штурм, уходя в глубь здания.

Отвратный бар был, на самом деле, лишь задним входом — для тех, кому нужна тайна. Дверь за стойкой вела в большую кладовую, заставленную ящиками с дешёвым пойлом. Из кладовой можно было попасть в небольшую комнату хозяина, где стояла железная кровать и висела дешёвая литография обнажённой женщины, но был и другой путь — короткий, грубо пробитый в стене проход к старым подземным коммуникациям. Эти тоннели, когда-то проложенные для парового отопления, вели на противоположную сторону улицы, прямо в подвал городского госпиталя. Южане шли по наводке сразу десятка допрошенных бандитов, указавших именно это место как логово «Хирурга».