— Конечно, — расплылся в улыбке южанин. — Эй! Парни!

Кавалеристы были великолепны. Зря этот ирландец на них наговаривал. Сработали как заправская группа захвата. Двери открылись наружу — а ещё спрашивали, почему я настаивал на дверях, которые открываются в обе стороны, — влетел парень с вопросом: «Чего надо?». Пока ирландцы соображали, что происходит, Колфилд подскочил к О’Брайену и одним ударом отправил того на пол, в нокаут. А залетевшие в двери бойцы повязали двух оставшихся. Несколько секунд — и всё кончено.

Я встал и неторопливо подошёл к О’Брайену.

— Вооружён?

Колфилд продемонстрировал револьвер.

— Отлично сработано. Где научились так людей брать?

Стэн хмыкнул.

— Ты думаешь, на юге рэкетиров нет? Только там народ другой. Из бывших плантаторов — те переговоров с бандитами не ведут.

— Одобряю, — кивнул я. — Договариваться с ними бесполезно.

— Что будем с ними делать? — спросил Колфилд, выпрямившись.

Я задумался ненадолго, а затем спросил:

— Найдётся у вас человек такой… — я покрутил пальцем у виска и пояснил, — слегка поехавший и склонный получать удовольствие, когда пытает или калечит других людей? Но такой, чтобы ещё адекватный и с ним можно было работать?

Колфилд удивился.

— Есть такой. Дигл. Контузило его. Когда видит незнакомых людей — мысли всякие появляются. Нехорошие. Он у нас с оружием работает и старается не контактировать с посторонними, чтобы себя в руках держать.

Эх, вообще-то этому Диглу медицинская помощь нужна, а я ему усугубление устрою. Ладно, позже, если всё нормально будет, пару препаратов ему достану через хаб. Это, вроде, не попадает под ограничения.

— Отлично. Есть у меня одна идея, как дать понять ирландцам, что с нами связываться нельзя. И донести эту мысль до самой их души.

Он вошёл не как главарь банды — как хозяин, возвращающийся в свой дом после долгого отсутствия. Длинный чёрный сюртук сидел безупречно, жилет из тёмно-серого шёлка, галстук завязан с той небрежной аккуратностью, которая стоит дороже любого лакейского старания. Ни одной лишней детали, ни одного вызова. В левой руке — трость из чёрного дерева с набалдашником из слоновой кости, в правой — портфель из тиснёной кожи. Воротничок безупречен, щёки выбриты до синевы, волосы аккуратно зачёсаны назад и смазаны бриолином. Если бы не взгляд. Светлые, почти бесцветные глаза смотрели из-под тяжёлых век с той пугающей пустотой, которая бывает у людей, слишком долго смотревших в пропасти, от которых нормальный человек отворачивается. Томас Келли, владелец трёх бакалейных лавок и небольшого кожевенного заводика в Бруклине, попечитель католического приюта для сирот и тайный жертвователь Демократической ассоциации ирландцев, вошёл в комнату, и воздух в ней стал тяжелее — вязким, как старая кровь.

Томми-Тишина — так его звали на улице. Потому что он всё делал молча, спокойно, вдумчиво. Молча и вдумчиво он забивал тяжёлыми ботинками неплательщика, молча и вдумчиво вырывал пассатижами зубы из пасти предателя. И сейчас он молча, спокойно и неторопливо положил трость и портфель на стол, прежде чем начать задавать вопросы своим людям.

Патрик О’Брайен со своими напарниками не вернулся из «Прометей Групп». Это было три дня назад. Три дня люди Томми искали, наблюдали, выжидали. И вот сегодня два бледных как мел парня вернулись, волоча за собой какой-то ящик — грубо сколоченный из нестроганых досок, с крышкой, на которой ещё виднелись следы смолы.

— Что там? — спросил Томми, указывая на ящик.

И без того бледные парни начали мелко дрожать, и один из них выдавил:

— Патрик.

Томми сосредоточил взгляд на ящике. Человек в нём вполне мог бы поместиться. Но…

— Открыть.

Его люди отстранили мелко дрожащих кретинов, схватили инструмент и начали открывать ящик. Инструмент, впрочем, был особо не нужен — передняя крышка отвалилась легко, при первом же усилии. Им открылось содержимое. Троих стошнило сразу — резко, судорожно, как это бывает только при виде чего-то, что человеческое сознание отказывается воспринимать.

— Матерь Божья… О Господи… Боже милостивый… — сыпалось со всех сторон, перемежаясь со звуками рвоты и приглушёнными проклятиями.

Комнату наполнил смрад — густой, сладковатый, тот самый, который остаётся в памяти на всю жизнь, въедаясь в ноздри, в одежду, в самые дальние уголки сознания. Томми потребовалась вся его выдержка, чтобы сохранить сосредоточенное выражение лица. В ящике лежал О’Брайен — с отделёнными руками и ногами, искалеченным телом, которое уже начинало синеть и распухать. Только лицо, будто в насмешку, оставили нетронутым — застывшая маска того самого Патрика, который три дня назад переступил порог этого дома с уверенностью, что вернётся.

Томми перевёл взгляд на одного из людей О’Брайена. Парень что-то мямлил, глядя в пол, и его губы тряслись так, что слова выходили нечленораздельными.

— Говори громче!

— Он сказал… Сказал, что приглашает тебя на переговоры…

— Кто сказал? — под этим холодным, почти спокойным голосом Томми все остальные затихли, насколько смогли.

— Морнингтон, — это был второй парень. — Сказал, что гарантирует безопасность, не начнёт стрелять первым.

Томми-Тишина не мог отказаться. Не мог показать, что струсил, даже после такой демонстрации. Наоборот — он обязан был прийти. И он, взяв с собой пару бойких парней, отправился в «Прометей Групп». Отправился, чтобы посмотреть в глаза человеку, который сделал такое с О’Брайеном, — и понять, что за зверь сидит напротив него.

Встретили их уже у ворот. Четвёрка мужчин, от которых несло Югом, замашками кавалеристов, смелостью — но не самоуверенностью. Все четверо вели себя спокойно, с напускной медлительностью, но Томми знал, как такие ковбои умеют выхватывать револьверы и делать выстрел — молниеносно, без лишних движений, как будто сама смерть прячется у них под курткой. Охрана пригласила пройти, пропуская во внутренний двор.

Здесь шёл ремонт, но в глаза сразу бросалось многое. Большая площадка перед входом была расчищена и размечена. В размеченных прямоугольниках стояло три экипажа, а всего площадка могла вместить два дилижанса, а кэбов — так и все три. Бросался в глаза сам фасад. Работа ещё продолжалась, но Томми замер на секунду. Вместо сплошной стены — колонны, и не круглые. Рабочие уже закончили одну, облицованную полированным гранитом — квадратную, ровную, такую, что в ней, казалось, можно было увидеть своё отражение. А между колоннами — широкие, насколько вообще бывают широкими, окна, и тоже без округлых форм: только прямоугольные створки, удерживаемые выкрашенным в белое металлом. Фасад, даже ещё не законченный, производил впечатление, какого Томми не испытывал никогда. Это был не просто офис — это был вызов. Вызов всем тем, кто привык считать, что знает, как должен выглядеть успех.

Внутри тоже всё выглядело неправильно. Светлые холодные тона, полированный камень, прямоугольные формы, металл и совсем немного дерева. Их провели на второй этаж, в кабинет, где за большим столом сидел молодой британец и смотрел в окно. Гостям пододвинули — как будто на маленьких колёсиках подкатили — три кресла, обитые тёмной кожей, такие глубокие, что, казалось, они поглощали сидящего.

— Вам ничего не нужно говорить, — не представился и не ждал, что они представятся, Морнингтон. — Я сам всё скажу.

Артур дождался, когда они рассядутся по удобным креслам, и только тогда перевёл взгляд на Томми — тот самый спокойный, почти ленивый взгляд человека, который привык, чтобы его слушали, но не считал нужным повышать голос.

— Уверен, вы, ребята, неробкого десятка. Напугать вас я и не думал. Вовсе нет. Ваш друг, которого я вернул вам в разобранном виде, — это не средство устрашения. Это послание. Демонстрация серьёзности намерений. Видите ли, я, хоть и британец, но никогда не был на Туманном Альбионе. Я родился и рос в Азии, а там свои нравы. Жизнь человека там не стоит ничего, и даже в их религиях к смерти не относятся с такой же серьёзностью, как в христианстве. Есть там в Азии один народ, состоящий из нескольких диких племён. Ещё более диких, наверное, чем были местные индейцы до прихода европейцев. И когда вождь такого племени собирался договариваться с другим вождём о долгосрочном союзе, он делал… Переводя на английский, это звучало бы как «Родовой узел» или «Узел крови». У них слова «род» и «кровь» однокоренные.