Артур задумался на секунду, словно вспоминая что-то далёкое и не слишком приятное, а затем продолжил:

— Не буду вдаваться во все подробности, но там вождь брал своего человека, воина, и отдавал его ритуальному палачу. Палач делал с жертвой примерно то, что я сделал с этим О’Брайеном. Только у меня опыта поменьше — я перестарался, жертва умерла. А там весь смысл в том, чтобы жертва выжила и сумела передать послание. Демонстрация. Мол, смотри, сосед: мы с тобой породнимся, свяжем наши отношения узлом, но если ты меня предашь, я сделаю вот это с каждым твоим родичем, до которого доберусь. Демонстрация — вот что это. Демонстрация серьёзности намерений.

Молодой британец иронично улыбнулся — той особенной улыбкой, которая не обещает ничего хорошего.

— Я уверен, что вас не запугать. Вас не смогли запугать британские власти, десятилетиями измывавшиеся над ирландцами. И я не пытался. Я хотел показать, какого рода человека вы перед собой видите. Обычно, когда вы сталкиваетесь с волевым бизнесменом, сначала он вам отказывает — просто на словах. В худшем случае избивает посланника или сдаёт его копам. Вы начинаете давить, он противодействует, но это всё ерунда. В какой-то момент расходы на защиту превышают все мыслимые пределы, и человек сдаётся. Да, бизнесмены — люди довольно циничные. Им плевать на смерть и муки других людей, британцы творят по всему миру такое, что цивилизованному человеку и в страшном сне не приснится. Только бизнесмены, обычно, не готовы видеть всю эту грязь и кровь перед собой. Не готовы к тому, что всё это произойдёт с их знакомыми, близкими. Нож у горла вызывает у них такой же страх, как и у большинства других людей. И, что немаловажно, они боятся потерять деньги.

Британец отрицательно покачал головой и поцокал языком, как бы выражая своё отношение к подобной трусости.

— Только вот… я другой породы. Я и эти господа вокруг вас.

Морнингтон обвёл ладонью четвёрку южан, стоявших вокруг и спокойно наблюдавших за происходящим. Их лица ничего не выражали — ни угрозы, ни насмешки, ни даже интереса. Они просто ждали. И это ожидание было страшнее любых слов.

— Мы солдаты. Настоящие солдаты. Среди вас есть ветераны, я уверен, но кто вы на самом деле? Пахари, рабочие, ремесленники — кто угодно. Солдатами вас заставили стать некие внешние условия. С нами всё иначе. Нас учили обращаться с оружием, скакать. И убивать. Уверен, у вас жизнь тоже была суровой, иначе вы бы не пробились в Нью-Йорке, но есть разница. Мы с детства жили с оружием под руку, как некогда жили все дворяне, европейские аристократы, чьим долгом была война — всегда и везде. Долгом и единственным занятием. И мы, едва встав на ноги, отправлялись в военные учебные заведения, а после них… Стэн, расскажи о своей юности в двух словах.

Рослый южанин чуть улыбнулся краем губ — невесёлой, какой-то даже пустой улыбкой.

— После академии отец подозвал меня к конюшне. Там уже стоял осёдланный жеребец — гнедой, чистой крови, из тех, что выводят в Вирджинии. Отец сказал: «Этот конь выдержит тебя в любом деле, а ты выдержи его. Если сбережёшь его — сбережёшь и себя». Потом вынес саблю — ту, с которой мой дед ходил на мексиканцев, с рукоятью из моржовой кости и клинком, который помнил ещё Туссена. И ружьё — «Винчестер» образца шестьдесят шестого, латунная коробка, ствол воронёный, на прикладе я потом сам вырезал свои инициалы. И «Кольт» — армейский, 1860-го года, капсюльный, тяжёлый, с длинным стволом. Отец сказал: «Это всё наследство, какое у меня для тебя есть. Землю мы с матерью продали, чтобы ты мог доучиться. Деньги кончатся быстро. А это останется. Остальное добудешь сам». Мне было пятнадцать.

Морнингтон кивнул — медленно, словно всё это он слышал уже не раз, и каждый раз находил в этом подтверждение своей правоте.

— И это не какая-то особенная история, а вполне заурядная. Для нас всех это рутина. Ваши парни, возвращаясь с рискованного дела, дрожат от адреналина. Им нужно отойти, напиться, потрахать кого-нибудь, просто выспаться. А мы можем с утра завалиться в ваш бар, перестрелять всех, затем преспокойно зайти в соседний бар и пообедать, а потом так же легко и непринуждённо ввалиться в какой-нибудь склад и снова пострелять в ваших людей. Это будет обычный, рутинный день. Поэтому мы не будем действовать так, как действуют бизнесмены в этом городе. Не будем отбиваться от ваших рейдов. Нет, мы поступим так, как поступают солдаты. Хорошо обученные солдаты. О’Брайен попробовал меня запугать — я не стал отвечать словами. Я порубил его на части этими самыми руками. Мне, конечно, помогали, иначе времени ушло бы много, но с особенностями азиатской культуры здесь близко знаком только я.

Морнингтон показал свои ладони с длинными пальцами — тонкие, почти аристократические, но в их спокойствии чувствовалась сила, которую не спрячешь за безупречным маникюром.

— Этими руками там, в Азии, я зарезал людей больше, чем любой из вас. Зарезал, а не пристрелил. Чаще всего в боях — штыком, саблей, заколол ножом. Сколько перестрелял — вообще не сосчитать. И с вами я церемониться не буду. Если сочту вас врагами, мы будем действовать так, как действуют на войне. Мы вас уничтожим. Найдём всех, кто не успеет удрать, и вырежем. Не будет полиции и прочей ерунды. Не будет переговоров. Я уверен, вы уже в войнах между бандами участвовали, но с нами всё будет иначе. Вы можете сжечь мой завод. Можете сжечь это здание. Но знаете, что это изменит? Ничего. Даже если вам удастся убить меня — это тоже ничего не поменяет. Потому что солдаты знают: иногда враг уничтожает стратегические объекты. Иногда убивает старших офицеров. Такое бывает. Обычная военная рутина. Я оставлю ребятам деньги, и они всё доделают без меня. А ещё у них отличный кадровый резерв, верно?

Колфилд кивнул — коротко, по-военному.

— Ребят, которые готовы резать северян, на юге сотни. А если им ещё за это платить — да нам ногами от желающих отбиваться придётся.

Артур хмыкнул и кивнул.

— Ну вот. А что случится, если ваша банда лишится главаря? Или десятка старших, как там они у вас называются? В банду люди приходят, чтобы вырваться из дерьма и зажить получше, используя незаконные методы. Устойчивость к потерям совсем другая.

Морнингтон отрицательно покачал головой — жест, который говорил: «вы и сами это знаете, просто не хотите признавать».

— А самое паршивое для вас — что умирать вы будете за чужие интересы. Я отлично понимаю, что вас на меня натравили, даже догадываюсь кто. Вы будете умирать за чужие интересы. Меня не остановят законы, меня не остановит полиция. Вы — вне закона. И я, признаться, буду рад вычистить этот город от одной или двух банд. Да даже от всех. Но господь учит нас доброте, и потому я даю шанс.

Артур чуть наклонился, открыл ящик стола, достал бумажный конверт — судя по всему, с деньгами — и швырнул его так, чтобы он упал на край стола перед Томми. Конверт шлёпнулся о полированную поверхность с глухим, увесистым звуком.

— Это не откуп, само собой. Не компенсация. Это так — знак. Жест. Причём с вашей стороны, а не с моей, — продолжил Морнингтон. — Если у этого О’Брайена была семья — пусть достанется им. Или на похороны. Или выпейте за упокой его души — мне плевать. Если ты, — Морнингтон ткнул пальцем в Томми, — заберёшь сейчас этот пакет, я буду считать, что послание доставлено. И в следующий раз, когда мои парни увидят твоих парней, они не пристрелят их сразу, при первой же возможности. Один мёртвый О’Брайен заплатил за то, чтобы не умерло ещё больше людей. Но если не возьмёшь… Не будет никаких предупреждений, разговоров, ничего. Холодная война. Вы в наших глазах будете врагами. Отсюда вы уйдёте — я дал слово и сдержу его. Но это будет последний разговор. Дальше — вы либо никогда близко не подходите к моим людям и имуществу, либо… смерть. Серьёзность своих намерений я продемонстрировал. Теперь даю выбор.

Артур замолчал и откинулся на спинку кресла. С минуту Томми-Тишина смотрел в глаза Артура, а Морнингтон спокойно смотрел в ответ — и в этом молчаливом поединке не было ни страха, ни даже любопытства. Только холодная, бесконечная уверенность.