В ключевых узлах — в суставах, в главной пружине, в гироскопах — были встроены индикаторы нагрузки. Если усилие превышало допустимое, срабатывал предохранительный механизм: либо размыкалась кинематическая цепь, либо в груди автоматона опускался флажок-индикатор. Инженеры по состоянию этих флажков определяли, какой узел требует смазки или замены, не разбирая автоматона полностью. Сам автоматон «не знал», что он сломан, но система подсказывала ему, что пора остановиться или снизить нагрузку.

Но куда больше меня занимали механизмы, отвечающие за взаимодействие с окружающим миром. Я ошибся: автоматоны не были совершенно слепы и глухи. В глазах стояли фотоэлементы, улавливающие свет. В зависимости от интенсивности света работали шторки, а пучок, сфокусированный линзами, воздействовал на несколько пластин из разных сплавов. Пластинки сокращались, сгибались, удлинялись, передавая тонкое усилие на приёмники. Дальше шла работа сложной мелкой механики — функциональные таблицы, занимавшие целые ватманы, лежали в комнатах инженеров. Автоматон мог «увидеть» стену и решётчатый забор, отличал брусчатку от металлического пола, понимал, что перед ним дверь, если нанести на неё специальный рисунок. Автоматон различал активное движение, предполагая, что перед ним человек или иное живое существо.

Ещё у них был слух. Обычная модель реагировала только на сигналы специального свистка, но в конструкцию закладывали до пяти алгоритмов реакции на каждый из пяти звуковых сигналов. Каждый алгоритм действий представлял собой цилиндр со сложной начинкой, соединяемый с органами слуха. Цилиндр извлекался и заменялся — правда, это требовало работы инженера по автоматонам, цилиндр прятался довольно глубоко внутри конструкции и парой движений не извлекался.

Я увидел и специализированных автоматонов. Того самого самописца, который мог записывать человеческую речь. По факту большую часть корпуса этого автоматона занимал слуховой аппарат, различающий речь и передающий сигналы на руку для записи текста. Такой автоматон был бесполезен во всех остальных ситуациях: он не способен был держать в руках ничего, кроме бумаги, специального пера и чернильницы, да и скорость записи не впечатляла. Но этот механизм воспринимал обычную человеческую речь. Механической логикой, механическими приборами, вообще без электроники.

Не был автоматон лишён и тактильных «ощущений», имея на подушечках пальцев маленькие рычаги. Правда, они лишь подтверждали, что в руках что-то есть, и не более того. В более продвинутых версиях реализовывался иной принцип. На подушечках пальцев под тонкой металлической «кожей» располагались миниатюрные щупы. Каждый щуп мог проваливаться в гнездо на разную глубину в зависимости от рельефа поверхности. Система рычагов суммировала показания со всех щупов, позволяя автоматону отличить шероховатый камень от гладкого стекла или определить, что в руке — монета, а не просто безымянный предмет. Либо специализированные руки с ощущением тепла. В пальцы были впаяны спаи разных металлов, генерирующие крошечное механическое усилие при нагреве или охлаждении. Это усилие через дифференциальный механизм передавалось на стрелку-указатель. Автоматон не «чувствовал» температуру в человеческом понимании, но мог определить, что предмет горячий, холодный или имеет температуру окружающей среды, и действовать соответственно.

В корпусе некоторых автоматонов, особенно тех, что использовались на опасных производствах или в пожарных командах, устанавливалась система «нюха». Воздух засасывался через узкие каналы миниатюрным мехом, приводимым в движение главной пружиной. Воздух подавался на сменные картриджи с реактивными составами. При контакте с определёнными газами — дымом, угарным газом, парами кислот — картриджи срабатывали, расширялись, приводя механизмы в действие, чаще всего подавая тревожный звуковой сигнал.

Некоторые модели, особенно те, что использовались в доках или на улице, оснащались гигрометрическими элементами — пропитанными солью волосками или пластинами из пористого материала, меняющими длину в зависимости от влажности. Это позволяло автоматону «знать», что начался дождь или что воздух стал слишком сырым для выполнения определённых операций.

А ведь ещё были те самые кристаллы, реагирующие друг на друга просто потому, что они есть.

Вынырнув из мира чертежей, я пожалел, что не курю. Чертежи впечатляли. Сложность исполнения была чудовищной, и я искренне не понимал, как автоматоны остаются такими надёжными. Они же ходят по улицам, их обдувает воздухом с пылью и мелкой органикой, которая должна забиваться в конструкции. В смысле, да, я видел в конструкции системы защиты — из раструбов не только лишний жар от парового ядра выдувался, но и вся посторонняя пыль, — но всё равно надёжность тонких механизмов потрясала.

Вдвойне потрясала сборочная линия. В моём понимании собирать столь сложные механизмы должны мастера, способные в состоянии подпития, в темноте, левой рукой собрать и разобрать часовой механизм — и это как минимум. Но нет. Нижней планкой для работы на заводе служили столь мягкие требования, что, пожалуй, справился бы даже увалень Сеймур. А сборка… Ну, решение оказалось простым и изящным. Автоматонов собирали автоматоны. Специальные сборочные руки, рассчитанные только на набор операций по сборке и не способные ни на что за пределами своей задачи. Сборочные линии работали практически без участия людей.

Впрочем, сложностей хватало. В конструкции даже самого «дешёвого» автоматона было столько сложных сплавов, столько материалов, получаемых на сложных химических заводах, что работа по сборке даже слегка терялась на их фоне. Такер был в чём-то прав: нам потребуются поставщики, а лучше со временем заменить поставщиков собственными предприятиями.

Я вышел во двор завода и остановился, глядя в серое небо. От моего экипажа отделился Лефевр. Сегодня Пьер выступал моей личной охраной. Обычно за мной таскался сам Колфилд, реже Эрнандес. Стэнфорд хотел, чтобы рядом со мной в рабочее время всегда находился хотя бы один из «офицеров». Однако сегодня, видимо, другие были чем-то заняты, и свободным оказался швейцарец.

— Познакомились с чертежами, сэр? — понимающе улыбнулся он.

— В том числе, — не стал отрицать я и посмотрел на двух механических лошадей, запряжённых в экипаж. Лошадей на теперь уже моём заводе не собирали, но теперь внутреннее устройство автоматонов-коней стало мне понятнее.

— И что думаете об этом? — заинтересовался Пьер.

О чём я думал? О том, как сделать «глаз» автоматона таким, чтобы он мог различать живое существо на расстоянии полёта пули. Потребуется полная переделка, большие линзы — глаз будет один и большой, а не два, как сейчас. Работать сможет только днём. Однако теоретически это возможно.

Фалибуа в своём патенте категорически запрещал применение автоматонов в качестве оружия, и пока это правило соблюдали. Я же точно знал: в первую же достаточно ожесточённую войну люди постараются вооружить автоматонов и научить их стрелять. Мне нужно быть к этому готовым, чтобы, когда появится спрос, первым предложить готовый продукт.

— Вижу огромный простор для модернизации, — улыбнулся я опешившему Пьеру.

Автоматоны были сложны. Излишне сложны. Очень мало оптимизации, перегруженные технические решения. И у меня в руках лежал ключ от ящика Пандоры.

Меня нашёл Август Грин. Ничто, как говорится, не предвещало. Я работал в конференц-зале, окружённый подчинёнными. Мы готовили завод к запуску: искали поставщиков комплектующих, подбирали помещения под службу охраны — ферма для кавалеристов была хороша, но требовались и другие точки, желательно в черте города. В общем, рутина.

Я старался по максимуму делегировать полномочия, оставляя за собой лишь финальную подпись, подтверждающую управленческое решение. Ребят — Блэка, Холланда, Смита, даже Рейнольдса, а тем более людей, нанятых недавно, — моя манера работы изрядно выбивала из колеи. Да, будут ошибки, мы понесём финансовые потери — плевать. Чем больше шишек они набьют сейчас, тем опытнее станут. Я собираюсь ещё довольно долго находиться здесь, в Нью-Йорке, но очевидно, что в обозримом будущем начну путешествовать по миру, а интернета нынче нет. Полагаться же на хаб, даже если я извернусь и каким-то образом смогу использовать все его функции, слишком опасно — сначала раскроют меня, как гостя из другой реальности, а затем и сам хаб.