— Подумаю, как можно это сделать. Может, полиция заинтересуется? Тогда вообще всё они сделают, а мне за добровольное пожертвование расскажут.

Морнингтон задумался на пару секунд, глядя в потолок — туда, где за досками и штукатуркой скрывались балки, такие же старые, как и этот город.

— Да, надо уточнить, что там полиция по поводу брейкеров думает и какие получила приказы. Если самый разумный и продуманный вариант: констеблям дали отмашку найти всех и повязать, а организаторы среди брейкеров заблаговременно убрались подальше. То есть поиски будут активными, но ни к чему не приведут.

Покачав головой, Артур бросил ещё один взгляд на дверь, за которой остался Харви.

— В идеале его бы завербовать, прижать каким-нибудь компроматом. Отпустить, чтобы он постоянно сообщал нам о внутренних делах рыцарей, — задумчиво проговорил Морнингтон, но качнул головой. — Жаль, ресурсов на это нет. Да и подготовка нужна. Нет, потратим время, а выхлопа будет мало. Это я уже от усталости брежу, — Артур потёр переносицу, и Рейнольдс заметил, как под его глазами залегла глубокая тень. — Сэм, иди отдыхать, — и повернулся к Колфилду. — Ты тоже заканчивай и отдыхать.

Рейнольдсу ещё пришлось прогуляться по городу, пешком, само собой. Ночь была холодной, ветер гнал по мостовой сухие листья, и в воздухе пахло приближающейся осенью — той особенной, нью-йоркской осенью, когда город начинает готовиться к зиме. Только через час, уже совсем в ночи, Сэм оказался дома.

Нью-Йорк понемногу приходил в себя после переполоха. На второй день экипажи снова застучали по мостовым, хотя разбитых автоматонов ещё хватало — их вывозили на грузовых повозках, и этот скрежет металла и стоны сломанных механизмов ещё долго будут вспоминать горожане. Учитывая масштаб погромов, я не удивился, когда в офис посыпались заказы на ремонт и запчасти. Пришлось отказывать — завод к работе не готов, да и с поставщиками вопрос не решён.

Я сидел в кабинете, просматривая подготовленные договоры. Народ нашёл поставщиков за пределами Нью-Йорка — оставалось только поставить подпись. Я перечитывал условия, стараясь удостовериться, что на нас не наживаются слишком нагло. В кабинет вошёл Колфилд. Лицо кавалериста выражало недоумение.

— Сэр, выгляните в окно. К нам там делегация целая приехала.

Я поднялся и вышел на балкон. И действительно, через ворота проходила целая делегация: три дорогих повозки и четыре экипажа полиции. Среди прибывших я разглядел мэра.

— Это Смит Эли-младший? — спросил вышедший следом Колфилд.

Пусть в этом времени нет телевидения, но лица мэра мелькали на первых страницах газет регулярно.

— Да, он самый, — подтвердил я.

С ним шли офицеры полиции, один из которых нёс какую-то невзрачную коробку.

— Проводи гостей в конференц-зал. Даже мой большой кабинет для такой толпы будет маловат, — решил я.

Через десяток минут делегация заполнила просторный зал. Впереди, чуть оторвавшись от свиты, шёл мэр. Он не принадлежал к числу тех крикливых политиканов, что раздают обещания на каждом углу. Смит Эли-младший был сухопар, угловат и молчалив — такими бывают фермеры из глубинки, случайно оказавшиеся в большом городе. Серый сюртук сидел на его плечах мешковато, словно он никак не мог привыкнуть к дорогой ткани. Но в его серых, внимательных глазах таилась та упрямая решимость, что свойственна людям, которые знают себе цену и не ждут от жизни подачек. Газеты писали, что он из тех редких демократов, кто осмелился перечить Таммани-холлу — и не сломался. Эти же газеты утверждали, что он не умеет произносить красивых речей, зато умеет молчать в тот самый момент, когда от него ждут обещаний. Эта его угрюмая, почти фермерская честность была для Нью-Йорка такой же редкостью, как бриллиант в сточной канаве.

За ним шло несколько городских чиновников, в том числе Гриффин, а также десяток офицеров полиции, причём старших. Среди них выделялся суперинтендант полиции Джон Маккалла — главный среди всех офицеров города. Огромный, грузный, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, он напоминал бульдога, которого натравили на стаю крыс и который привык побеждать, не разбирая средств. Его мундир лоснился на плечах, а тяжёлый подбородок нависал над туго затянутым галстуком, словно напоминая всем присутствующим, кто здесь настоящая власть. Рейнольдс упоминал, что Маккалла знает все тёмные делишки города, но предпочитает закрывать на них глаза, если они не мешают порядку. Лица у всех были озабоченные и напряжённые.

— Господин мэр, джентльмены, — приветствовал я всех разом, пока не понимая, что им от меня нужно. — Чем обязан такой чести?

— Мистер Морнингтон, — вышел вперёд Смит Эли-младший, и голос его зазвучал с той особенной, доверительной ноткой, которую политики приберегают для самых важных моментов. — Не сочтите за дерзость, но есть несколько вопросов, скажу прямо — дело жизни и смерти. Скажите, вы знаете мистера Грина? Августа Грина?

Всё ещё ничего не понятно, но дело жизни и смерти? Я подтвердил:

— Да, Август мне известен. Более того, я предложил ему работу, и он предварительно согласился.

— И где, по-вашему, мистер Грин сейчас? — продолжил мэр, и в его тоне послышалось то сочувственное участие, которое он, должно быть, отрабатывал на вдовьих слезах и сиротских приютах.

Я нахмурился.

— Мистер Грин согласился выступить посланником компании «Прометей» в Бразилии. Он должен быть либо в пути, либо уже прибыть на место. Точно не знаю — конкретный маршрут мы не обговаривали.

Вперёд выступил Маккалла, жестом подзывая подчинённого с коробкой. Голос его, пропитанный годами допросов и полицейских протоколов, зазвучал сухо и официально, будто он зачитывал обвинительное заключение.

— Мистер Морнингтон, согласно параграфу сто сорок три городского устава и на основании полученных нами вещественных доказательств, я вынужден спросить: сможете ли вы опознать, принадлежит ли данная рука мистеру Грину?

Ого, вот это заявочка. Я перевёл взгляд на коробку в руках полисмена. Прямо рука туда не влезет, но кисть — вполне.

— Возможно, — кивнул я. — Я правильно понимаю, что…?

Маккалла вопросительно посмотрел на мэра, и тот кивнул, не меняя выражения лица. Полицейский открыл коробку и продемонстрировал отрубленную кисть правой руки, помещённую в соль. Я сделал вид, что рассматриваю конечность, а сам дал задание компьютеру. Через десяток секунд получил подтверждение.

— Да, это рука Августа, — сказал я, поднимая взгляд на мэра. — И у меня много вопросов.

Мэр кивнул с той значительностью, какую умеют выдавать только политики, привыкшие взвешивать каждое слово, прежде чем произнести его вслух.

— Понимаю. Думаю, эта записка ответит на большую часть из них.

Он протянул мне лист желтоватой бумаги, исписанный довольно ровным, но явно не привыкшим к перу почерком.

'Сеньор Алькальд,

Примите мои искренние заверения в совершеннейшем почтении, какое только разбойник может питать к столь почтенному сеньору. Qué honor! — что за честь для меня писать человеку, чья власть простирается на целый город, полный богатых глупцов.

В моих руках оказался один из ваших соотечественников, который назвался Августом Грином. Он путешествовал по моим водам без должного уважения к тем, кто здесь хозяин. Qué lástima! — как жаль, что он не обладал лучшим чутьём. Однако сей сеньор, к его чести, проявил разумную сговорчивость. Когда мои люди спросили, кто заплатит за его глупость, он назвал имя — мистер Артур Морнингтон из Нью-Йорка. Он даже любезно предоставил ваш адрес, сеньор алькальд, как надёжный способ доставить послание.

В качестве вежливого напоминания о серьёзности наших намерений я позволил себе отделить правую кисть сеньора Грина от прочих его конечностей. Manos firmes! — ибо рука, которая путешествует без спроса, не должна более держать пера. Он жив, хотя и несколько облегчён. Дальнейшая его сохранность зависит исключительно от вас и мистера Морнингтона.