Вот и всё — спокойно и обыденно. Никакой драмы, никакого накала страстей. Теперь бы ещё Джейн найти, потому что пока выходило, что в городе её нет.

— В госпиталь, к Блэку, — приказал я, садясь в экипаж.

Однако к пациенту я пробиться не смог — госпиталь оказался переполнен. Южане работали, в целом, тихо и аккуратно. Однако в первую очередь именно тихо, и всех встречных чаще всего вырубали, не особо миндальничая. Соответственно, последние дни оставили множество травмированных людей, которым требовалось куда-то обращаться за помощью. Результат нашей подпольной войны — переполненные больницы. Госпиталь, в который я приехал, напоминал полевой лазарет после неудачного сражения. В коридорах на складных койках лежали люди с замотанными головами, перевязанными руками, со следами побоев на лицах. Кто-то стонал, кто-то бредил, кто-то просто молча смотрел в потолок стеклянными глазами. Санитары в заляпанных кровью халатах сновали между ними, кажется, создавая ещё больше хаоса, а не наводя порядок. Запах карболки, йодоформа и гниющей плоти смешивался в невыносимую смесь, от которой першило в горле. Не умела ещё медицина этого времени переваривать такое количество пациентов. Прошлый раз такой наплыв устроили брейкеры, теперь мы. Эх, припомнит мне это мэр.

Я сверился с компьютером. Блэк, теоретически, должен спокойно протянуть ещё двое суток без резких осложнений. Рана, конечно, поганая, но слишком маленькая, чтобы быстро убить молодого парня. Да и врачи хоть и не знают причины, но последствия будут по возможности устранять.

Возвращался к карете я с мыслями о том, что надо организовать проникновение к Блэку в ближайшие сутки, чтобы закрыть этот вопрос и не переживать.

Спал я на работе, в смысле — в офисе. Не хотел создавать парням Колфилда, и так набегавшимся за последние дни, лишних задач на ровном месте — тех, что связаны с защитой моей скромной персоны за пределами офиса. И лично Колфилд пришёл меня будить.

— Сэр, — мужчина был несколько смущён, так как не совсем понимал, что именно делать.

Своих подчинённых он бы, не раздумывая, пробудил пинком или иным рукоприкладством — в их среде это было нормой. Уилсона, вероятно, будил бы иначе: может, стуком в дверь, настойчивым стуком, или ещё как-то так. А что делать со мной, Колфилд откровенно не знал.

— М? — я открыл глаза и вопросительно посмотрел на южанина, затем глянул в окно.

Темно — и на улице, и внутри. У Колфилда в руке лампа.

— Сейчас ночь или на улице такой шторм, что солнца не видно? — спросил я, усаживаясь на диванчике.

— Ночь, сэр. Так какой-то итальяшка хочет с вами говорить.

Хмыкаю.

— А есть какая-то причина, почему мне должно быть не плевать на желания какого-то там итальяшки? Хотя подожди, — я поднял указательный палец. — Всё же уточню для начала. Это какой-то приличный человек, который пришёл ко мне по делу и лишь по стечению обстоятельств является итальянцем, или это посланник от бандитов?

Всё же я не расист, а то, что неделя выдалась напряжённая и я несколько не в настроении, — это не вина неизвестного посланника.

— Бандит, без сомнений, — подтвердил Стэн.

— Тогда возвращаемся к первому вопросу. Почему мне не плевать?

Колфилд вздохнул.

— Потому что они — заносчивые сволочи, мнящие себя очень важными и достойными всяческого уважения. И потому что у него есть важная информация. Но какая, само собой, говорить не хочет.

Ну кто бы сомневался.

— Вы его предупредили, что я с ним сделаю, если его информация окажется не такой уж важной?

— Конечно, — подтвердил Колфилд. — Но он упёрся.

Встаю с дивана.

— Ладно, дам ему шанс. Только себя сначала в порядок приведу.

Гость ждал меня в одном из пустых помещений, пока ни к чему не приспособленных, — пространство для расширения. Тройка охранников обеспечивала порядок на переговорах. Ещё в коридоре нас встретил заспанный Рейнольдс.

— Как успехи? — спросил я.

Мужчина улыбнулся.

— Лучше не бывает. По моим наводкам столько дел открыли и ведут к суду — смотрю и радуюсь. Столько ублюдков за решёткой окажется! Мы лет на десять город точно очистим.

Я его оптимизма не разделял, к сожалению. Преступники не самозарождаются в соломе, как крысы по мнению Яна Баптиста ван Гельмонта. Освободившуюся нишу займут новые, которые сейчас только подрастают в среде нищих и обездоленных. И даже непонятно, будут они опаснее предыдущих или слабее, не имея опыта предшественников.

— Это хорошо. О нашем госте можешь что сказать?

Здесь Рейнольдс лишь развёл руками.

— Нет, этот к себе никакого внимания ещё не привлёк. Вроде бы из клана Гамбино.

Гамбино? Тех самых Гамбино? Меня на их счёт инструктировали, что будет такая семья, могущественная, — только позже, не сейчас.

— Ясно. Ну давай познакомимся лично.

Мужчина лет двадцати семи, невысокий, коренастый, с бычьей шеей и короткими пальцами, унизанными дешёвыми перстнями, сидел в углу на предоставленной табуретке. Волосы чёрные, зачёсаны назад и смочены бриолином. Глаза тёмные, живые, с той особой искрой бешенства, которая отличает молодых и горячих детей солнечной Италии. Одет по американской моде, но не слишком богато.

При моём появлении итальянец встал и чуть подался вперёд — вроде как для приветствия, чтобы руку пожать. Немного странный жест для бандита во враждебном окружении, но, возможно, он хотел сдавить мою ладонь — чисто ради самоутверждения. Только я подходить и здороваться не стал, сделав всего шаг от двери и остановившись. Вопросительно поднял бровь.

— Что ты хотел мне сказать?

Бандит чуть скривился.

— А что? Вежливость тебе не знакома?

— В Японии есть поговорка: улыбка для друга, клинок для врага. У меня есть основания считать тебя другом?

Итальянец улыбнулся.

— Понял. Энцо Гамбино. Моя семья ещё не успела выразить новому лицу в городе своё почтение. Сразу мы не поняли, с кем имеем дело, но теперь, когда это стало очевидно, семья Гамбино хочет быстрее… — он на миг сбился. — Разрешить возникшее недопонимание. Дон Гамбино рад пригласить дона Морнингтона в гости.

Я на секунду опешил, но довольно быстро справился с собой. Решение, которое приняли Гамбино, было не сказать чтобы изящным, но прагматичным — этого не отнять. Ребята решили сделать вид, что я — один из них. Да, прибыл из дикой Азии и немного растерял цивилизованности, но это уже мелочи. А раз я — один из них, то я точно не полицейский и даже не какой-то там бизнесмен. Немного спорное умозаключение, но если я продолжу начатое и наделаю ковриков из шкур всех, кто может возмутиться, то почему бы и нет? Оставалось лишь, чтобы я сам такое решение поддержал или хотя бы не стал отрицать.

— Мне, Энцо, птичка напела, что мою дальнюю, но горячо любимую родственницу, почти сестру, похитили некие личности, очень похожие на…

Я замолчал. Энцо кивнул:

— Была такая прискорбная ошибка. Семья Гамбино изначально была против этой неуместной вражды…

— Давай не будем портить едва начавшуюся дружбу откровенным враньём, Энцо. Если бы я не дал отпор, вы бы с удовольствием присоединились к пиршеству. Но отпор я дал. Ваши головы от участи превращения в цветочные горшки отделяет только мой эстетический вкус, поэтому давай начистоту. Если вы прямо сейчас дистанцируетесь от ваших покровителей во власти и скажете мне, где моя родственница, то позже дон Гамбино сможет пообщаться с доном Грином о делах. Иначе он будет обсуждать с доном Рейнольдсом глубины Гудзонского залива.

— А-а… — протянул Энцо.

— А я, Энцо, жму руки президентам, губернаторам провинций, мэрам — на худой конец. Право пригласить меня на ужин ещё надо заслужить.

Лицо итальянца приняло крайне кислое выражение, но отказываться он не стал.

Бандиты этого времени серьёзно отличались от тех, что будут взращены сухим законом, и тем более от наркокартелей. Местные не чужды насилия, и на улицах происходит всякое, но масштаб их действий, если сравнивать, мизерный. Банды этого времени крышуют мелкий бизнес, открывают собственные предприятия, но не особо большие — потому что всё по-настоящему большое принадлежит серьёзным людям. У местных банально нет источников больших доходов. Бандиты стараются не противостоять государству, а вписаться в систему, получить влияние на политиков, а затем легализовать доходы — как бы забавно или дико это ни звучало. И я, с грацией слона, ворвавшегося в посудную лавку на самокате, нагнал в город южан и устроил акт ультранасилия в непривычных для местных масштабах. Драки на улицах с редкими перестрелками были им привычны и знакомы. Отряды вооружённых головорезов, готовых убивать хоть десятками, хоть сотнями, — это шокировало, пугало. Отсюда и готовность договариваться почти на любых условиях.