Однако не слугами едиными занимались «Феникс Меканикл». Мне показали танцовщиц в относительно пристойных платьях, но на открытых участках кожа уже была. Настоящая кожа, выделанная.

— Как быстро изнашивается кожа?

Гарольд скромно улыбнулся.

— Сразу видно, что вы разбираетесь в технических вопросах, — признал он. — При активном использовании наиболее нагруженные участки показывают первые дефекты уже через две-три недели. Всё зависит от интенсивности работы автоматона. Полная замена в среднем производится раз в три месяца.

Три месяца, значит. Всё-таки это действительно дорогое удовольствие.

— Чью кожу используете?

Улыбка Гарольда стала вежливо-насмешливой.

— Это секрет мастерской, мистер Морнингтон.

Я присмотрелся.

— Свиная кожа слишком пориста и жирна даже после выделки. Для тонкой работы не годится — быстро теряет форму. Овечья — мягкая, но рыхлая. Козья прочнее, но жёстковата. На такой руке, как эта, козья кожа сидела бы мешком. А здесь облегает идеально. Ладонь сшита из лоскутов — там кожа мелкая, кусочками. А выше, от запястья до плеча, деталь практически цельная. Нет продольного шва. Это значит, что вы взяли участок, который от природы имеет трубчатую форму. Нога. Голень. Корова или лошадь. И те, и другие дают плотную, эластичную кожу с гладкой поверхностью. Но коровы на вольном выпасе вечно чешутся о деревья, их жалят насекомые. Шкура покрывается рубцами, мелкими дефектами. На этой руке я не вижу ни одного. Значит, животное содержали в загонах, под крышей, оберегали от солнца и мошек. Лошадь. И не какая-нибудь рабочая кляча, а породистая, ухоженная. Вероятно, из тех, что разводят для верховой езды. У неё кожа тонкая, эластичная, без изъянов. Идеальный материал для ваших целей.

Я повернулся к Гарольду.

— Никаких страшных секретов, просто молодая лошадь. Но клиентам, я полагаю, приятнее думать, что вы используете нечто особенное. Тайна придаёт ценности. А правда, как всегда, прозаична.

Гарольд принуждённо кивнул.

— Ваша прозорливость поражает.

Далее мне показали совсем уж экзотику — позёров, или натурщиков. Автоматонов, способных застыть в определённых позах, чтобы с них рисовать, или создавать у себя в поместье интерактивные картины в человеческий рост. Как и у прочих автоматонов этой компании, у этих имелись качественно выполненные фарфоровые лица. Последними показали фигуры для шахмат вместе с шахматной доской и устройствами управления. Новомодная забава у европейской аристократии — устроить шахматный поединок на заднем дворе фигурами в полный человеческий рост. О том, что есть ещё некие товары для особых клиентов, к коим я не относился, оставалось только строить предположения.

Двух танцовщиц я всё же купил — в основном с целью разобрать и посмотреть, как они устроены. А затем отправился в кабинет к хозяину компании, как раз успевшему разобраться со своими делами, чтобы мой визит не был внезапным.

Месье Огюстен Ларош встретил меня сидя за столом. Одарив неприязненным взглядом, он указал на свободное кресло.

— Присаживайтесь, господин Морнингтон. Признаться, ума не приложу, зачем вы могли бы ко мне пожаловать. Я не буду покупать ваши автоматоны и не стану продавать вам свои технологии.

О Лароше известно было мало. Из публичных источников я выцепил, что он родился в Лионе, в семье мастеров по производству шёлка. Получил инженерное образование и по неизвестной причине переехал в Штаты. Первая его мастерская сгорела в пожаре, а это уже второе созданное французом предприятие. Говорил он, к слову, практически без акцента.

— Всё очень просто. Несколько часов назад некто бросил бомбу под карету, в которой ехал я и мои люди. Неудачно. Моя охрана догнала злоумышленника, но очень удивилась, потому что им оказался автоматон. Короткое изучение показало: автоматон собран в этой прекрасной мастерской.

Ларош попробовал придать себе весу, чего-то угрожающего, о чём в книгах пишут: «взгляд потяжелел, на лице отразилась сдерживаемая угроза». Только этот француз напоминал мне болонку — мелкую, злобную, которая отчаянно лает, пытаясь казаться опасной, но в глубине души прекрасно понимает, что её максимум — укусить за тапок, пока хозяин не видит. Он пыжился, надувал щёки, хмурил брови, но ничего внушительного в этом не было. Бишон фризе, так, кажется, называется эта порода? Или бишон мальтезе. Неважно.

— Это смехотворно! Вы не сможете ничего доказать…

— Доказать? — я вопросительно приподнял бровь. — Месье Ларош, вы неправильно понимаете мой подход к делам и ваши перспективы. Сейчас я показываю пряник. Я вижу, что вы стыдитесь того, что делаете. Любите свою работу, но направление, которое вас принудили выбрать, вызывает у вас отвращение.

— С чего вы взяли? — дёрнулся француз, как от пощёчины — потому что я попал точно в цель.

— У вас великолепно оформлены помещения, но в фойе нет ни одного автоматона. Вы изготавливаете автоматонов-натурщиков, чьи тела с высокой достоверностью передают особенности человеческой физиологии, мало уступая античным скульптурам, но ни одного такого автоматона нет на глазах. Вы стыдитесь своей работы из-за некоторых особенностей, функционала, навязанного вам сверху. Я хорошо разбираюсь в механике и вижу, что у ваших танцовщиц заложено пространство в тазовом сегменте, предназначенное для специального устройства…

И у вас появился шанс освободиться от назойливых партнёров.

— Как вы смеете… — Ларош начал было вставать.

— Сядьте. Сейчас начнётся кнут.

Мой собеседник помедлил несколько секунд, но опустился в своё кожаное кресло.

— Как я сказал, месье Ларош, я разбираюсь в механике. Ваш автоматон был специально модифицирован под конкретную задачу. Я знаю, что команду на бросок бомбы давали не вы. Однако, создавая эту модель, вы прекрасно знали, для чего она будет использована. Это делает вас соучастником. Врагом в моих глазах. А что я делаю с врагами, вы можете почитать из газет. И не обольщайтесь: то, что мы не в Панаме, вам никак не поможет.

Я перехватил трость.

— Ваши друзья в панике, месье Ларош. Они чувствуют, как на их шеях затягивается петля, которую я накинул. Нападение — грубая попытка, вызванная почти животным ужасом. Ни деньги, ни связи — ничто им не поможет. А у вас ещё есть выбор: остаться верным людям, которых вы хотели бы больше никогда не видеть, или оказать мне услугу, тем самым закрыв передо мной долг. И освободиться. Не неужели эта замечательная компания не выживет без надзора со стороны?

Какой бесхитростный человек. Простейшие эмоциональные качели — от неприязни к страху, от страха к стыду, от стыда к надежде — и вот уже на лице француза удивление, перемешанное с задумчивостью. Задумчивое удивление или удивлённая задумчивость? Хотя нет, здесь эти чувства идут порознь, почти не смешиваются.

— И… вам нужна… — осторожно начал Ларош.

— Только помощь в этом конкретном деле, — киваю. — Меня не интересует ваша компания, месье Ларош. Меня даже Нью-Йорк интересует только как производственная площадка. Мышиная возня с местными бонзами — ерунда. Мои ресурсы и возможности куда масштабнее одного города. Единственное, что спасает пока ещё ваших покровителей, — приличия. Моё нежелание резать головы официальным лицам и собачиться с полицией и властями. Обычно я решаю вопросы куда радикальнее. Ну… как в той же Панаме.

Мой собеседник медленно кивнул.

— Я понимаю. И…

Он вновь задумался. Страшно ему. И в то же время Ларош понимает: это его единственный, вероятно, шанс вывернуться и остаться при своём.

— Я… я согласен. Что от меня требуется?

Я открыто улыбнулся. Ларош — это не бандиты в подворотнях. У него были бумаги, документы, счета. Улики, доказательства, то, что можно показать суду. Людей вроде Гриффина надо сначала лишать всех должностей и политической защиты, а уже потом скармливать свиньям — тогда репутацию не замараешь. И у Лароша был компромат на Гриффина. Ну, специально компромат француз не собирал, но бумаги имелись. И ещё на двух фигурантов — Вандерхоффа и Уолтера-Рейли. Ничего интересного, на самом деле, обычное отмывание денег, взятки, политическая опека. Достаточно, чтобы Рейнольдс раскопал остальное и, когда придёт время, утопил всех троих.