— Она мне не потребуется, — отозвался я. — Мои парни отлично умеют стрелять.

Отделавшись от посетителей, я вернулся в кабинет, параллельно вызвав Колфилда и Рейнольдса.

Вопрос «что делать?» не стоял. Понятно, что вытаскивать Грина и наказывать виновных. Наказывать даже не столько за похищение, сколько за отрезанную руку. С похищением ещё можно как-то договориться — ситуации бывают разные. Например, если налёту подверглось всё судно, похитили всех и нашего человека заодно — это одно дело. Можно обернуть ситуацию так, что те же пираты вежливо приглядели за нашим человеком, попавшим в неприятную ситуацию, и вернули его в целости и сохранности. Чтобы в будущем наших людей так же вежливо возвращали нам. Но за целенаправленные похищения, изначально ориентированные именно на наших людей, надо карать жёстко и кроваво. Это всё понятно. Важнее, что от уничтоженных пиратов останется гавань, где они должны прятать корабли. А это возможность, которую нельзя упускать.

Вопрос у меня в голове крутился другой: кого отправить? И как-то так получалось, что плыть придётся мне, пока никто другой не справится и не закроет всех стоящих предо мной задач. И надо подготовить золото. Хорошо, что в запасах хаба его достаточно. Вошедшим начальникам службы безопасности я кивнул на кресла.

— Садитесь. У нас экстренная ситуация, и надо подумать, как мы будем из неё выходить.

Для плавания я выбрал судно с названием, совпадающим с портом назначения, — «Colon», пароход компании Pacific Mail, один из тех гигантов, что связывали Атлантику с перешейком. Водоизмещением почти в три тысячи тонн, он выглядел плавучим дворцом: корпус лоснился свежей краской, с мостика доносились чёткие команды, а на шканцах прогуливались пассажиры в дорогих сюртуках. Здесь не было вычурной роскоши, как на английских лайнерах, но добротный, надёжный комфорт пассажирам обеспечивали.

Первым в Колон отправился Рейнольдс — сам вызвался. Обиделся, похоже, на мою оценку по поводу неготовности влезать в разборки с настоящими большими политиками из Вашингтона, а может, воспринял как вызов. В любом случае дело у него будет. Колон сейчас — важный транспортный узел. Французские компании ведут строительство Панамского канала, так что порт и город, вероятно, напоминают разворошённый улей: много европейцев, много местных, наверняка и военных хватает — как французских, так и колумбийских.

Колфилд остался в Нью-Йорке руководить охраной. На боевое усиление мы набрали три десятка бойцов: десять из кавалеристов и ещё два десятка новичков. Командовал всей группой Хорхе Эрнандес. Хорхе сказал, что немного ориентируется в реалиях Колумбии, правда, наотрез отказался рассказывать, когда и при каких обстоятельствах его в те места заносило. Мы не настаивали — я лишь спросил, сможет ли он сосредоточиться на нашем деле. Хорхе заверил, что прошлое осталось в прошлом, и этого мне было достаточно. Ребята поплывут на другом корабле, попроще, и повезут с собой три грузовых контейнера.

Позавтракав в каюте-ресторане, я вышел на палубу и попробовал прогуляться в поисках удобного места для созерцания моря. Бескрайние водные просторы я до отправки сюда видел только в старых записях. Те океаны, что сохранились в моём мире… удручали, мягко говоря. Плавать на корабле, не имеющем радиационной защиты и систем рециркуляции воздуха, было бы занятием для самоубийц. Только здесь я смог насладиться плаванием, любуясь чистым небом и первозданным океаном.

Море дышало солёной свежестью, которой не было в затхлом воздухе городов, — ветер трепал волосы, наполняя лёгкие чем-то первобытным и свободным. Судно мерно покачивалось на мягкой волне, и это движение успокаивало, словно само время замедлило свой бег. Я стоял у фальшборта, глядя, как пенные гребни убегают к горизонту, и впервые за долгое время не думал ни о делах, ни об угрозах, ни о будущем.

Колфилд хотел приставить ко мне охрану, но я отказался. Если на судно нападут пираты, от целой команды не отобьюсь ни я один, ни я с парой «телохранителей». Брать с собой целый отряд — дурной тон. А от всякой мелкой шпаны я отмахаюсь сам. Стэн был недоволен, потребовал показать, как я умею стрелять. После демонстрации южанин признал мою правоту. Понятно, что лучше иметь при себе охрану, но в одиночестве я буду только на борту корабля — в Колоне меня встретит Рейнольдс.

Ближе к обеду, проголодавшись, я спустился в ресторан. Кухня на корабле была не очень разнообразна, но вкусно поесть позволяла. В качестве развлечения со сцены пела девушка. Симпатичная, я думаю. Только мода этого времени заставляла её одеваться своеобразно — это ещё не так страшно, — но очень своеобразно краситься и укладывать волосы. Макияж и причёски нередко прибавляли пяток, а то и десяток лет, в моих глазах во всяком случае. Голос приятный, а вот песня… Что-то о стареющей любви, седине в волосах и верности до гроба. Мотив и слова слишком архаичны — культурно нас разделяет несколько столетий, и эта композиция явно не стала и не станет вечной классикой.

После обеда стало пасмурно, заморосил мелкий противный дождь, так что я провёл время в каюте, просматривая через компьютер документацию по заводу, заполняя пробелы в знаниях. Идея превратить автоматонов в оружие меня не оставляла, но для её реализации требовалось решить ряд технических проблем, остававшихся фундаментальным препятствием, — и сделать это так, чтобы не выйти за рамки доступных технологий.

Ближе к ночи распогодилось, и я снова смог прогуляться по палубе, наслаждаясь ночным морем. Стало немного прохладно, но совру, если скажу, что мне это не нравилось. Прохлада напомнила мне времена детства. Противоречивое время: мы выживали, нам не хватало источников тепла, и холод был постоянным спутником. Холод и голод. Они унесли многих из нас. И всё же я был в кругу семьи, а родители меня любили, так что воспоминания о детстве сохранили налёт тёплого, почти обманчивого счастья.

— Тебе велели быть послушной сукой! — раздался справа мужской голос, за которым последовал громкий звук пощёчины.

Я поморщился, покосившись на источник шума. Девушка — та самая певица из ресторана, только уже без макияжа и вычурной причёски. Сейчас она выглядела куда привлекательнее, чем в своей сценической «боевой» раскраске. Рядом с ней стоял мужчина — высокий, широкоплечий, в дешёвом костюме, от которого за милю тянуло безнадёжностью и той особой, сладковато-горькой вонью упущенных возможностей. Такие костюмы носят люди, про которых сначала говорят: «у него было большое будущее», а затем добавляют: «было, пока он не спустил его в унитаз».

— Ты забыла, кто здесь главный? — продолжал мужчина, схватив девушку за плечо и разворачивая к себе. — Говорю «танцуй» — ты танцуешь. Говорю «пой» — ты поёшь. Я говорю «иди со мной» — ты идёшь, не задавая вопросов. Всё, что у тебя есть, — это то, что я тебе позволяю. Ничего своего у тебя нет. Ни голоса, ни лица, ни даже этого платья. Ты — моя вещь. А вещи не перечат хозяину. Господь создал жену помощницей мужу, а не равной. И горе той, что забывает своё место.

Ещё одна маленькая человеческая драма. А ведь у меня было такое хорошее настроение.

— Эй! — обратил я внимание парочки на себя. — Я здесь наслаждаюсь прекрасным вечером, а вы его портите.

Мужчина резко обернулся, окинул меня взглядом, пытаясь определить мой социальный статус. Мой костюм вызвал у него заметную зависть и неприязнь.

— Не лезь не в своё дело, мистер, — выдохнул он, и я ощутил запах алкоголя, сумевший перебить ароматы морской воды. — А то я поучу тебя хорошим манерам. Убирайся отсюда!

И почему угроза «поучить манерам» звучит всегда от самых отвратных представителей низших слоёв общества? Вопрос, не требующий ответа. Чисто академический интерес. Некая форма злой иронии? Или зависть оскотинившихся ублюдков к недостижимой статности благородных господ? И, естественно, никуда уходить я не спешил.

— Ты меня не расслышал? — оценил моё бездействие мужчина.