Ответ Элеоноры заставил Такера задуматься, однако вместо согласия он отрицательно покачал головой.

— Нет. Нет, Элеонора. Я видел людей со связями. Вспомни Чарльза Уинтропа. У него был брат в Сенате, свояк в Верховном суде. Он знал пол-Нью-Йорка по именам, а в Вашингтоне мог войти во многие кабинеты без приглашения. Ему испортили репутацию за полгода, а разорили за три месяца. Вспомни Генри Фоллоуза. Он сам был племянником заместителя министра финансов. Его компания рухнула, когда подкупили трёх его же сотрудников и переманили ключевых поставщиков. Связи не спасли.

Уильям говорил всё тише, словно вспоминая что-то давно похороненное, но от этого его слова становились только тяжелее.

— А Сайлас Беннет? Его тесть был близким другом губернатора, а сам он дружил с полудюжиной конгрессменов. Его задушили исками и налогами, и никто из его высоких друзей даже палец о палец не ударил. Потому что все они, — Такер усмехнулся, — оказались слишком заняты, чтобы рисковать своей шкурой ради спасения тонущего родственника. А Джеймс Кэррингтон? Его отец был министром в прошлой администрации. Ему не помогли ни имя, ни деньги, ни все его вашингтонские знакомства. Его просто вышвырнули из бизнеса, как нашкодившего кота.

Он повернулся к окну, глядя на серые стены The Tombs.

— Old Guard Union исполняют поручения людей, у которых связей не меньше, чем у самого президента. А что они сделают Морнингтону? Испортят репутацию? Человеку, который чуть ли не своими руками вешал пиратов? С ним откажутся работать? Так он уже купил несколько обанкротившихся компаний, что раньше отказывались с ним работать. Не будут принимать в обществе? Когда «Прометей Групп» заработает в полную силу — общество само возникнет вокруг него. Подкупят его людей? Желаю им удачи. Шантаж, угрозы? Я помолюсь за их грешные души. Ирония в том, что обычные методы воздействия на него не подействуют.

Такер покосился на женщину.

— Так что зря ты за него волнуешься. Он выйдет на улицу свободным человеком и пойдёт наказывать тех, кто не понял его предупреждений.

Своей репликой Такер вызвал у Вандербильт-Хейз недовольный взгляд.

— Что за намёки, Уильям? С чего ты взял, что я за него беспокоюсь?

— Услышал сожаление в твоём тоне, когда ты говорила про агонию.

— Тебе показалось, — отозвалась Элеонора. — И ты оптимистичен, как мне кажется, даже слишком. Может, мне и хочется посмотреть, как кто-нибудь наконец расправится с Old Guard Union, может даже в самых жёстких формах, но это было бы слишком просто.

В этот момент в другой части города злой до бешенства Рейнольдс входил вслед за ветеранами-южанами в какой-то старый склад. Сэм не знал, кем и для чего это строение было возведено, — выглядело оно так, будто его построили при первых колонистах. Чем этот склад был сейчас, Рейнольдс знал прекрасно. После провала в Панаме — а ничем иным это быть не могло — он хотел реабилитироваться в собственных глазах, да и в глазах Артура, а для этого требовались результаты. Рейнольдс был настроен решительно, и количество трупов, которые появятся в процессе достижения цели, его не волновало.

— Томми-Тишина! Не мог место получше выбрать для своей норы? Думаю, прыгни ты в помойную яму, и то пахло бы менее отвратно.

Весь лоск с главаря одной из ирландских банд слетел. Окажись здесь случайный свидетель, он ни за что не признал бы в сидевшем на каком-то ящике мужчине того самого презентабельного джентльмена, каким Томми неизменно себя показывал на публике. Нанятые Колфилдом южане не только не чурались насилия, они почитали за счастье лишний раз врезать попавшемуся в руки северянину — их скорее одёргивать приходилось, чтобы не усердствовали. Томми помяли от души, хоть и аккуратно, без необратимых изменений здоровья.

— Если мистер Морнингтон хотел меня видеть, мог бы просто пригласить, — нашёл в себе силы ответить Томми.

Рейнольдс, обходя мусор и следы какой-то дряни на полу, оказался рядом с ирландцем и навис над ним.

— Томми, не обольщайся. Мистер Морнингтон снизошёл до такого дерьма, как ты, первый и единственный раз. Ты до конца своей отвратной жизни можешь гордиться тем разговором. Отныне максимум, на кого ты можешь рассчитывать, — это я. Учитывая обстоятельства нашей встречи, и со мной ты говоришь последний раз. А твоим следующим собеседником, с большой вероятностью, станет сам архангел Михаил.

Присутствовавшие при разговоре южане заулыбались, начали прикидывать, каким способом лучше отправить бандита к «следующему собеседнику». Вооружённые револьверами и рычажными винтовками, одетые по нью-йоркской моде, они выглядели немного нелепо — как провинциалы, впервые примеряющие фраки. Только Томми не смеялся — он не испытывал никаких сомнений в серьёзности намерений Рейнольдса и южан и спешил изменить своё положение.

— Я отказался действовать против «Прометей Групп», мои люди в нападении не участвовали. Но я могу сказать, кто отдал приказ. Чья это банда.

Сэм поморщился.

— Томми, ты меня за дурака держишь? Надеешься нашими руками от конкурента избавиться? Ты не улавливаешь контекста. Мне совершенно не интересно разбираться, кто конкретно среди вас, говнюков, решил нас на прочность проверять. Мы не полиция, нам рапорты писать не надо. — Сэм покачал головой. — Несколько лишних трупов, тем более трупов бандитов, мою совесть не обременят.

— Тогда я ничего не скажу, — твёрдо решил Томми.

Рейнольдс широко улыбнулся.

— Да и плевать. Я уверен, ты человек крепкий, волевой, сможешь продержаться довольно долго. Только допрашивать мы собирались твоих подчинённых — среди них найдутся те, кто за возможность остаться в живых расскажут всё.

По лицу ирландца пробежала тень. Обычная логика действий для таких ситуаций не работала, и Томми был уверен: деньги предлагать бесполезно, ему лишь рассмеются в лицо.

— Тогда почему я всё ещё жив?

Рейнольдс присел перед ним.

— Потому что ты кое-что дать всё-таки можешь. Время. — Сэм постучал по дорогим наручным часам. — Ты можешь сэкономить мне время. И я тебе настоятельно советую вспоминать всё, что знаешь, о чём догадываешься, о чём только слышал и о чём боишься даже помыслить.

Стукачей не любили, но здесь был именно тот случай, когда все, на кого будут стучать, вероятно, не доживут до возможности отомстить.

— Вам нужен Хирург. Только он — лишь исполнитель, а за его спиной стоит Джеймс Уолтер-Рейли… — начал Томми.

Меня привезли в то место, которое в Нью-Йорке каждый прокурор, полицейский и уголовник называли одним и тем же словом — The Tombs. Официальное название звучало пафосно: «Залы правосудия и дом предварительного заключения». Однако само здание, построенное в мрачном египетском стиле лет сорок назад, напоминало не столько храм закона, сколько усыпальницу — массивное, угловатое, из тёмного гранита. Ещё в сорок втором Чарльз Диккенс, осмотрев его, вынес суровый вердикт: «Унылая груда поддельного египетского зодчества, похожая на чертоги волшебника из дешёвой мелодрамы». К тому же здание стояло на месте осушённого, но постоянно сочившегося водой пруда; по слухам, спустя несколько лет после постройки оно начало медленно оседать в болото. Фундамент был сырым, воздух внутри — спёртым, пропитанным запахом гниющих нечистот. И сейчас, когда меня вели по коридору, где каждый шаг отдавался глухим эхом от каменных стен, а тяжёлые решётки лязгали с мерным, тюремным ритмом, я мысленно отметил, что это, наверное, самое подходящее место в мире, чтобы делать из людей зверей и хоронить их надежды.

Меня вели не в блок для элитных заключённых с относительно просторными одиночными камерами, а спускали в блок для бедняков. Всё относительно — помещение-то одно на всех, только разделённое на ярусы. Однако на первом, верхнем этаже и камеры были побольше, и воздух почище. Меня же вели на самый нижний ярус: темно, сыро, душно, а ароматы такие, что неподготовленного человека три раза стошнит по дороге. Однако я к тёмным сырым бункерам привык, и по сравнению с условиями, в которых я рос и взрослел, The Tombs казался мне просто местом «ниже среднего».