Про коррупцию в этом месте ходили настоящие легенды, так что никакого удивления «незначительная ошибка», по которой мне не предоставили нормальную камеру, не вызвала. Будут новые провокации. Меня больше забавляло, что надзиратели вообще «соблюдали приличия». Посадили бы меня в одиночную камеру, избили бы, а затем просто заявили, что я плохо себя вёл — и никаких танцев с бубнами. Да, я бы подал жалобу, было бы разбирательство, но всё равно забавно. Однако нет — вели меня к какому-нибудь уголовнику, а то и к нескольким. Наивные. На моих глазах произошла перетасовка заключённых, и в одну камеру посадили сразу двух типов, в чьей социальной принадлежности не возникало сомнений. И меня, конечно же, вели в ту же камеру.
Надзиратель остановил меня перед решёткой и начал снимать наручники, но вместо короткого щелчка началась возня.
— Чёрт, ключ заело, — пробормотал он, подёргав замок.
Какая неожиданная случайность.
— Посиди пока в камере, я принесу другой.
— Не стоит себя утруждать, офицер, — улыбнулся я.
Полицейский напрягся. В его глазах мелькнуло что-то между недоумением и тревогой. А я демонстративно медленно достал из подкладки пиджака стальную отмычку — тонкую, гибкую, но достаточно жёсткую, чтобы справиться с примитивным замком. Офицер отшатнулся, положив руку на рукоять револьвера. Однако я точно знал — он не станет стрелять. Инструкции ему дали чёткие: меня ни в коем случае нельзя убивать, ведь после такого «Прометей Групп» уже никто не сможет обязать отдать завод. Я спокойно, почти лениво вскрыл замок на левом браслете, затем на правом, снял наручники и протянул их вместе с отмычкой офицеру.
Тот бросил взгляд на своих напарников, которые видели, что он держит руку на оружии, и тоже напряглись. Однако он медленно отвёл ладонь и махнул им — мол, всё под контролем. А затем забрал наручники вместе с отмычкой.
Я улыбался. Да, меня обыскали. Но в рамках досмотра подозреваемого — тем более «приличного человека» — скрытая отмычка не считалась серьёзным нарушением. Ну не сказал я про неё. Ну и что? Ведь меня должны были посадить в камеру для приличных людей, куда я мог бы заказать из внешнего мира даже более экзотические вещи. А вместо этого меня суют в нижний ярус, в грязную общую камеру. Шум поднимать офицер не станет — ему пришлось бы объяснять начальству, почему я здесь, а не в одной из свободных камер наверху. А это вопросы, на которые у него нет ответов.
Лязгнула решётка, и я оказался в компании двух джентльменов — в небольшой камере, три или четыре квадратных метра, с единственной койкой и чугунным стульчаком. Один из заключённых смотрел на меня с едва сдерживаемой угрозой; ноздри на его покрытом шрамами лице раздувались, как у бычка, готовящегося насадить матадора на рога. Только в корриде именно быка насаживают на эспаду. Второй, занявший койку, выглядел задумчивым. Моё выступление с наручниками, похоже, поселило в его голове некоторые сомнения.
Припугнуть бизнесмена — это одно. Только мужчина во мне бизнесмена не видел. Я был спокоен, безразличен к обстановке, на глазах у полицейского вскрыл наручники и отдал их с насмешливой улыбкой. Мы с офицером стояли боком к камере, так что заключённые всё видели. А полицейский никак не отреагировал — просто забрал наручники и продолжил, как ни в чём не бывало. В глазах лежащего на койке я был кем угодно, но только не бизнесменом.
— Мне нравятся твои туфли, — сообщил мне «бычок».
— Мне тоже нравятся, — киваю.
— Ты не понял…
— Я понял, — перебиваю бычка. — Не твой размер. И если не хочешь, чтобы эти туфли оказались у тебя в заднице, заткнись.
Поворачиваюсь ко второму и киваю на бычка.
— Этот с тобой?
Начавший было закипать бычок недоумённо оглянулся на сокамерника. Тот размышлял пару секунд и, отрицательно дёрнув головой, отвернулся к стене.
— Нет, — решил он.
Вот и всё — вдвоём на меня они уже не полезут. Один из заключённых не хотел связываться с непонятным сокамерником. Второй, явно менее умный, растерялся. Догадываюсь, какие мысли у него ходили. Например, что я не просто случайный коммерсант, а некий «авторитет», которого напарник узнал и понял, что связываться себе дороже. Мне был важен результат: оба потеряли ко мне интерес и больше не приставали.
Через десяток минут вернулся надзиратель и с удивлением посмотрел на сцену: льва сунули к двум шакалам. Я стоял спиной к сокамерникам, не опасаясь нападения. А те держались подальше — один лежал на койке, второй жался к чугунному стульчаку, стараясь не смотреть ни на меня, ни на офицера.
— Газету свежую принеси, — потребовал я у надзирателя.
Надзиратель помедлил, перевёл взгляд с меня на сокамерников, потом снова на меня, но возражать не стал. Кивнул и ушёл. По прошествии получаса дверь камеры снова лязгнула, и надзиратель сунул мне сквозь решётку газету. Утренний выпуск «New York Herald», уже слегка потрёпанный, с размазанным заголовком на первой полосе. Я развернул листы и углубился в чтение, не обращая внимания на сокамерников.
Передовица бодро рапортовала об успехах строительства Панамского канала: французские инженеры торжественно обещали, что все технические трудности будут преодолены в ближайшие годы, несмотря на лихорадку и оползни. Газета называла это «новым словом в покорении природы». Я мысленно усмехнулся: в моём мире стройка обернулась горами трупов и выброшенными в никуда миллионами франков. Как повернётся здесь — посмотрим.
Чуть ниже сообщалось о забастовке на заводах «Carnegie Steel» в Питтсбурге. Рабочие требовали сократить рабочий день, повысить оплату и улучшить условия труда — душные цехи, опасные станки, никакой страховки. Владельцы отвечали отказом, угрожая локаутом. Знакомая песня. Её поют во всех мирах и во все времена.
На третьей странице нашлась заметка о судебном иске: небольшая американская компания «Union Automaton Works» обвиняла фирму Фалибуа в нарушении патентов на конструкцию шагающих механизмов. Истцы утверждали, что французский концерн «позаимствовал» несколько ключевых узлов, не заплатив ни цента, и требовали отчисления с каждой проданной модели.
Фалибуа в ответ заявил, что использованные им решения не являются чьей-либо собственностью, поскольку диктуются самой механикой. В конструкции шагающего механизма есть элементы, которые невозможно выполнить иначе, не нарушив базовых законов физики. То есть американцы запатентовали не свою оригинальную идею, а единственно возможный способ заставить механизм передвигаться. И если следовать их логике, то любой производитель автоматонов теперь должен платить им за то, что колесо круглое, а не квадратное.
Я перевернул страницу и пробежался глазами по колонке банковских котировок. Акции «Construction Resources Investment Bank» держались стабильно — мои деньги пока в надёжном месте. Отложив газету, я посмотрел на мутное окошко под потолком. Ждать.
Лежавший до этого заключённый сел и глянул на газету в моих руках.
— «New York Herald». Хочешь почитать?
— Да, сэр, — подтвердил мужчина.
Я отдал газету. Не знаю, может, ему просто бумага нужна? Нет, открыл, читает.
Когда за мной всё же пришёл надзиратель, чтобы провести в зал суда, я уже всерьёз начал рассматривать диверсию и побег. Компьютер бы оценил конструкцию здания, нашёл уязвимые места, а я достал из хаба взрывчатку и…
Но меня вместе с двумя десятками таких же счастливчиков повели по длинным сырым коридорам наверх. Сам суд оставил впечатление плохо контролируемого хаоса и бардака. Каждое дело рассматривали минут десять, не больше. Подсудимые выглядели ошалелыми из-за резкого перехода от тихих холодных камер в душный переполненный зал. Судья был уставшим, хотя для точной передачи его состояния требовалось непечатное слово. В роли моего адвоката выступил Смит — с ним мы едва парой слов обменялись.
Рассмотрение моего дела не заняло и десяти минут. Прокурор настаивал на тяжести преступления. Судья, брезгливо посмотрев бумаги по моему делу, почти прямым текстом предложил прокурору подтереться этими филькиными грамотами. Культурными словами, само собой, но смысл был именно такой. Смит озвучил обоснования для выхода под залог, судья назначил пять тысяч долларов, мой адвокат передал деньги. В тот момент, когда судья ударил молотком, в моём сознании возникла сцена аукциона, где распорядитель ударяет молотком и кричит: «Продано». Фарс.
