Взгляд Чарли стал тяжелее. Хм, там, где поселили эту парочку, есть лишнее место, и из-за меня нарушится их уединение. И, полагаю, Чарли будет вынужден вести себя приличнее, чему он совсем не рад.

— Нет у нас предложений, — не дал Эмили ответить Чарли. — Мы, как и все, ютимся в маленькой комнатушке. И потом, Эмили, негоже приглашать незнакомого мужчину в наше жилище. Что люди скажут? Что подумают?

Похоже, я оказался прав. Однако девушка своего спутника полностью проигнорировала.

— В комнате есть ещё одна свободная кровать, — Эмили была настроена решительно, и в её тоне чувствовалась та особая, художественная твёрдость, которая, вероятно, помогала ей отстаивать свои эскизы перед строгими наставницами. — А в самом доме имеется ванная комната. Ею пользуются по очереди, но это возможность привести себя в порядок после морского путешествия. Согласитесь, мистер Морнингтон, чистота — это не прихоть, а вопрос элементарного человеческого достоинства.

Это, пожалуй, аргумент.

— Эмили… — Чарли, похоже, удержался от пары крепких ругательств, но в его голосе закипало нечто, чему он с трудом давал волю. — Если мы будем жить втроём, тебе придётся при нём раздеваться. А приличная девушка… Господь заповедал нам хранить чистоту не только душевную, но и телесную. Нельзя же так…

Эмили обожгла своего партнёра злым взглядом.

— Приличная, Чарли? — В её голосе зазвучала горькая, почти театральная нотка, словно она цитировала монолог из пьесы, которую так и не сыграла. — Ты так долго называл меня дворовой сукой, которая должна зарабатывать деньги, что приличий во мне, увы, не осталось. Не волнуйся, за хорошие деньги перед этим господином я и ноги раздвину. Он, по крайней мере, не грязный пьянчуга, и от него не разит дешёвым виски и табаком. А что до Божьих заповедей — ты сам их нарушаешь каждый раз, когда поднимаешь на меня руку.

Глядя на то, как закипает Чарли, я мысленно усмехнулся. Их проблемы волновали меня мало. По большому счёту я, вероятно, больше одной ночи с ними и не проведу. Но наблюдать за семейными сценами будет забавно.

Рейнольдс так и не появился. Кипящий, как перегретый котёл, Чарли ушёл на свою ночную работу, а я остался с Эмили. Вернее, это она вызвалась проводить меня до комнаты, которую местные итальянцы выделили для постояльцев.

— Ну и как? Оно того стоило? — спросил я.

Эмили улыбнулась — той особенной, злорадной улыбкой, которая появляется на лице человека, одержавшего маленькую, но сладкую победу.

— Яростное лицо Чарли? О да! Ещё как! Лучший момент моей жизни за последний месяц, наверное.

На короткое время её лицо отразило своеобразное злорадное счастье, чтобы вскоре вновь стать отстранённой маской. Однако и мрачная маска продержалась недолго, и девушка стала задумчивой, иногда косясь на меня. О чём она там думала — не знаю, но вид имела крайне сосредоточенный, что меня, признаться, забавляло.

Вечерний Колон заметно отличался от дневного. Заканчивался какой-то местный праздник — день святого, а может, и вовсе языческое торжество; в этой части света всё переплелось так, что и не разобрать. Местные жители не спешили расходиться по домам: повсюду горели факелы, в воздухе разносились звуки музыкальных инструментов, у стен домов теснились столы с нехитрыми закусками. Закончившие работу французы с радостью шли тратить заработанное в знойных джунглях золото, и — что удивительно — даже не боялись быть обманутыми. Вчера я всё это пропустил, забившись в тесный, пропахший потом барак, но сегодня мог наблюдать своими глазами.

— Хотите потанцевать, мистер Морнингтон? — уловила мой интерес Эмили.

Я прислушался к ритмам. Играло что-то совершенно непривычное — медленное, тягучее, с прихотливыми и неожиданными ускорениями. Даже не представляю, какие движения подразумеваются под такую музыку. Я нашёл взглядом танцоров — они неумело подражали аристократам на балах, и это зрелище было скорее жалким, чем вдохновляющим.

— Нет, определённо нет. Я бы оценил кухню, но точно не сегодня. Завтра меня ждёт сложный день и множество непростых разговоров.

Эмили, похоже, немного расстроилась — правда, я не совсем понимал отчего. Мы обошли скопление людей и приблизились к старому каменному зданию, чьи стены помнили ещё испанских колонизаторов. Эмили выдохнула, будто собиралась прыгнуть в ледяную воду, и первой шагнула в открытую дверь. Забавляясь этим зрелищем, я вошёл следом.

Первый этаж оказался превращён в нечто вроде игорного зала — обставленного дёшево, без изысков и напускной роскоши. Десяток столов, за которыми сидели игроки не особо большого достатка. Моя одежда, даже относительно скромная по меркам Нью-Йорка, здесь выделялась на общем фоне так же явно, как бриллиант в куче угля. Эмили, гордо подняв подбородок, шла прямо к стойке. Я следовал за ней, встречаясь взглядом с посетителями. Не отводил глаз, давая понять, что никого здесь не боюсь и не ощущаю ни малейшего дискомфорта.

— Эй, мистер! — окликнул меня подвыпивший усач в потрёпанной рабочей робе. — Мне кажется…

— Тебе кажется, — оборвал я его, даже не замедляя шага.

Его партнёры по игре хмыкнули, но усач вставать и что-то мне доказывать не спешил.

— Этот джентльмен — сегодня наш гость, — сообщила Эмили мрачному мужчине, сидевшему за пустым столом.

Это был итальянец. Точнее — сицилиец. Он остановил на мне изучающий взгляд — тяжёлый, пристальный, в котором читалось то древнее, почти животное чутьё, какое бывает у людей, веками живших среди выжженных солнцем гор и крутых улочек, где каждый перекрёсток мог стать засадой. Оливковая кожа, смуглее, чем у материковых итальянцев, туго обтягивала скулы; под глазами залегла глубокая тень, придававшая лицу выражение постоянной, въевшейся в плоть подозрительности. Короткая, аккуратно подстриженная чёрная борода не скрывала тяжёлую линию челюсти, а густые брови сходились на переносице — словно сама природа отметила этого человека печатью недоверия к миру.

Он сидел неестественно прямо, с чуть откинутой назад головой. В этой позе чувствовалась не гордость, а скорее привычка постоянно держать в поле зрения всё, что происходит вокруг, — наследие столетий, когда за каждым углом мог скрываться враг. Пальцы его левой руки, с заметным золотым перстнем на мизинце, мерно постукивали по столешнице — жест, который мог означать как нетерпение, так и скрытую угрозу. Коротко стриженные ногти выдавали человека, привыкшего держать оружие. Лёгкий шрам на тыльной стороне ладони, белёсый и давний, рассказывал историю, о которой он вряд ли стал бы распространяться. И ещё одна деталь, которую я заметил не сразу, — в мочке левого уха виднелось крошечное отверстие от серьги, почти заросшее, но всё ещё заметное. След старой, полузабытой традиции, которую в Америке соблюдают разве что самые верные своим корням выходцы с острова.

— Если ты начала оказывать услуги мужчинам, — взгляд сицилийца вернулся на Эмили, — должна доплачивать.

Эмили отрицательно качнула головой.

— Нет, это… не те услуги. Это наш друг.

Сицилиец вновь посмотрел на меня.

— Пятьдесят центов за ночь. Десять центов за пользование ванной.

Цена относительно приличной ночлежки в Нью-Йорке. О том, что я уже подкинул пяток долларов Эмили и Чарли за приглашение поспать в их комнате, я благоразумно умолчал. Я положил на стол два доллара:

— За три дня. Сдачи не надо.

Сицилиец забрал монеты.

— Никаких драк и не мешайте спать соседям. Приятного вечера, сэр.

Ни драки, ни других неприятностей. Не скажу, что я прямо настроился на проблемы, но ожидал как минимум вопросов касательно моей личности: «с какого района» или «под кем ходишь».

Эмили провела меня через небольшую узкую дверь во внутренние помещения. Полагаю, когда-то здесь жила прислуга. По узкой, крутой лестнице мы поднялись на второй этаж, где мои предположения подтвердились. Проходные комнаты, спальные места — койки, устроенные где попало, какие-то тряпичные мешки с непонятным содержимым. И люди. Откровенно бандитских рож нет — скорее, такие же, как Эмили и Чарли: несчастные, вынужденные влачить существование, не соответствующее их уровню знаний и навыков.